Параскева садится в пятницу в электричку, вырабатывает привычку не прясть, не варить, платья не мыть, не ткать. Бабья святая готовится забывать.
Проводница бредёт по вагону: «Чайку попей!» Память у Параскевы цепкая, как репей, оттого ни чая она не берет, ни сна. Едет, молчит, выходит, а там весна.
Снег лежит ноздреватый и хрипло дышит, апрель попирает его пятой. Солнце катится по куполам и крышам — из кармана монеточкой золотой. Сквозь прорехи в старом кафтане Бога выступают ватные облака. Параскеве нужно совсем немного: никого не спасать пока.
Сикось накось дорожка вела да встала, верстовые кресты сквозь калашный ряд. Слышишь, матушка Макошь, она устала, у ворот убогие говорят. Сколько верчено-кручено, прято-пето, спит кудель в колодце в святой воде. Вон апрель ярится, как будто лето, если вечно помнить — то этот день.
Нам были дарованы лучшие из сокровищ: смотреть друг на друга глазами своих чудовищ, не бояться…
Все было океаном, посмотри. До горизонта горы держат ритм бегущих волн, что некогда шумели. Теперь…
У меня коллекция состояний, моментов, отвоеванных у времен, архивы памяти, зашифрованные в строке. Есть запасники…
Проведи меня путями твоими, господи, по ущельям и скалам, дорогой крутой и дикою. Я была…
Да будет путь твой светел, взгляд лучист, от берегов Амура до Ла Манша, мы думали,…
Нагорная - не проповедь, но песнь, и горы - здесь, и я на склоне -…