Тексты

Мирина возвращается с войны, все павшие давно погребены, все выжившие сестры благодарны: есть Метилена, остров, храм янтарный для Матери богов, что видит сны.

И она говорит: ничего во мне не болит, я была от начала времен, я сама Лилит, мне клялись, а потом отрекались, несли клеймо, ничего не болит, все проходит всегда само.

Ты пишешь мне, а море за тобой. О том, что рядом можно быть любой, не уменьшаться, не искать слова, ты пишешь мне, и ты во всем права.

У берега вода подобна тонкой пленке — искриться, и дрожать, и отражать луну. Ты взвешен на весах и найден слишком легким, тебе не перейти в иную глубину.

Мы все живем в кино — бессонница, Гомер, тугие пояса на алых парусах. Прости, моя любовь, не время полумер, я знал, что будет так, и я боялся сам.

Я буду приходить к тебе во сне — трофеем в необъявленной войне, невыбранной дорогой в горизонт, твоей душой, не предававшей зов.

Начинается путь на вершину и путь во тьму, каждый выживший праведен, честь и хвала ему, открывай соловью окно, отпускай коня, что потеряно — того уже не отнять.

сколько раз тебя отпевали, милая, да соборовали в глухую ночь. только мудрая смерть проходила мимо, позволяла мне выучить, чья я дочь.

Нам были дарованы лучшие из сокровищ: смотреть друг на друга глазами своих чудовищ, не бояться ни боли, ни ярости, ни напасти, сохраняться  целыми и продолжаться частью.

Все было океаном, посмотри. До горизонта горы держат ритм бегущих волн, что некогда шумели. Теперь здесь сосны, лиственницы, ели шумят, и эхо вторит им внутри.

У меня коллекция состояний, моментов, отвоеванных у времен,

архивы памяти, зашифрованные в строке.

Есть запасники расстояний, где мир покадрово сохранен:

ты жмешь на газ, и рука раскаляется на руке.

Проведи меня путями твоими, господи, по ущельям и скалам, дорогой крутой и дикою.  Я была чужаком, была острожным гостем здесь, время стать своей, принять эту роль великую.

Да будет путь твой светел, взгляд лучист, от берегов Амура до Ла Манша, мы думали, что эта жизнь не наша, но вот ее заветные ключи.

Нагорная — не проповедь, но песнь, и горы — здесь, и я на склоне — здесь, отныне освещаю, не сгорая: рождаясь разговаривать с горами, ты помнишь правду: небо даждь нам днесь.

Карету мне, карету и коня, и больше благодатного огня, и смелости, и радости искристой. Я вижу далеко, я слышу чисто, я знаю — все творится из меня.

Снегурочка, пожалуйста, молчи, не выдавай пароли и ключи — ни деду, ни морозу, ни прохожим, не открывай того, что в глубине, что жизнью предназначено весне, что зреет в недрах и поет под кожей.

Ноябрь подбирается к дверям, как постучится утром? Дольник, ямб, анапест, растекающийся в голос? На голое — халат, и мокрый волос, сбежать по лестнице, открыть и повторять:

С перехлестом здесь волны, Господи, нынче ветрено. Я сижу на краю империи, как завещано. Воздается всегда по заслугам, а не по вере нам. Из моих заслуг — на каменном сердце трещина.

Лежать в ее песках, в прозрачных лепестках, в запретной глубине ловить закатный луч. И больше не искать, иного не искать, доверчивой спиной не чувствовать стрелу.

Я открывала блокнот,

касалась бумаги стрежнем,

в пальцах пульсировало слово,

но не шло на бумагу

Цветаева повесилась в сенях.

давай двора не будет и сеней,

и лавочки под грушей, и ведра,

наличников и прочей ерунды

Глаза у тебя бездонные, темно-синие — как лето господне, небо глубоководное. О чем-то спроси меня и через то спаси меня — юродивого, распятого и безродного.

Мы не исчезли, мы просто стали тоньше, невесомее, тише, невыразимо тише. Море заранее знает, что ты утонешь. Память заранее знает, что ты напишешь.

«Человек есть усилие быть человеком» —

говорит Мераб, набивая трубку.

Бог ему отвечает:  «Да кто же спорит.

тело боли состоит из большой любви —

выросшей из себя, из сердечных жил,

из костей, сухожилий, из сломанного ребра.

ты ставишь на вид, и бог открывает вид —

сквозь крыши и шпили, сквозь верхние этажи,

вид во все стороны, на флюгеры и ветра.

Чем владеет алхимик? Ключами от тайных комнат,
законами превращения, гримуаром,
способностью изначальное брать в искомом,
распоряжаться даром.

Это время весны, о которой нельзя рассказать, написать, сожалеть, позабыть, далеко отойти. Это время, когда сингулярность из точки в груди превращается в бездну и пристально смотрит в глаза.

Каждая пауза — время тебя обнять, каждая дверь — пороговый переход. Без музыки этой теперь не проходит дня, ангельский сонм на репите, небесный хор.

Час быка стоит на страже любых начал. Dolor ignis ante lucem, прими, смирись. Город был над морем, строил себе причал, а теперь под водой зажигаются фонари.

Мне пишет кто угодно, но не ты. Я получаю кольца и цветы, открытки, видео, танцующего Санту, мне изливают душу и осанну поют, не заполняя пустоты.