Хелен пишет: ты знаешь, мы жили с ним 20 лет, или два года, или всего два дня. Разве это имеет значение, если след, его след остался шрамом внутри меня? Мы скрепляли все прочно — физика, сопромат, мы давали обеты, назывались жена и муж, а потом, понимаешь, потом наступила тьма — наступила та самая полная тьма всему. И никто не умер, и жизнь продолжает быть, и, спасибо психологам — нынче легко страдать. Только я пытаюсь вспомнить, какой судьбы я просила, когда мне выдали этот дар? И, конечно, все к лучшему в мире или в миру, где у каждого имя иное и чин иной. И построить новое хватит мозгов и рук, но не знаю, хватит ли новому слов и нот. Хелен пишет: у нас уже утро, прости-прощай, я сижу с бутылкой вина, через час вставать.
А ко мне подбирается полночь — в плечо дышать.
Что исчезнет первым: ноты или слова?
Нам были дарованы лучшие из сокровищ: смотреть друг на друга глазами своих чудовищ, не бояться…
Все было океаном, посмотри. До горизонта горы держат ритм бегущих волн, что некогда шумели. Теперь…
У меня коллекция состояний, моментов, отвоеванных у времен, архивы памяти, зашифрованные в строке. Есть запасники…
Проведи меня путями твоими, господи, по ущельям и скалам, дорогой крутой и дикою. Я была…
Да будет путь твой светел, взгляд лучист, от берегов Амура до Ла Манша, мы думали,…
Нагорная - не проповедь, но песнь, и горы - здесь, и я на склоне -…