Я говорил ему: «Бежим, бежим!». А он, как есть, остался — недвижим, не вырос, не уменьшился, не умер. Все то же пьет и добавляет лёд, и лишнего от жизни не берет, но — как всегда — не добирает в сумме. Мы с ним сидим, а небо головой качает над московской мостовой, роняет снег на лацканы высоток. Бог стар и сед и не запомнит всех, он так устал от писем и бесед — вот-вот опять впадет в февральский сопор. Благослови, отец, отличный шанс — сорваться с места, вырасти, дышать, любить цариц и разделять их ложе. Я говорил ему: «Бежим, дурак, держи дары: свобода, город, знак». Но он упрям, и в этом мы похожи.
Вот он стоит, стоит, а я бегу, и оставляю память на снегу — следить за тем, кто не пойдёт и сгинет. Дышу, люблю, прощаю и расту, и город поднимаю в высоту.
Зову других бежать.
Бегу с другими.
Олень идет по горному хребту. Я был не там, а я любил не ту, а…
Мирина возвращается с войны, все павшие давно погребены, все выжившие сестры благодарны: есть Метилена, остров,…
И она говорит: ничего во мне не болит, я была от начала времен, я сама…
Ты пишешь мне, а море за тобой. О том, что рядом можно быть любой, не…
У берега вода подобна тонкой пленке - искриться, и дрожать, и отражать луну. Ты взвешен…
Мы все живем в кино - бессонница, Гомер, тугие пояса на алых парусах. Прости, моя…