Живое

Живое

Со стороны может показаться, что жизнь моя —  сплошной астрал, древний танец тайных символов, хрустальных шаров, магических артефактов и  ветхих книг. Боженька золотыми письменами оставляет мне послания в воздухе, а я их записываю. А когда приходят люди и приносят свои дары, я закатываю глаза, и духи говорят через меня, куда кому надо идти — направо или налево. Но жизнь не такова. 


Со стороны может показаться, что жизнь моя —  сплошной астрал, древний танец тайных символов, хрустальных шаров, магических артефактов и  ветхих книг. Боженька золотыми письменами оставляет мне послания в воздухе, а я их записываю. А когда приходят люди и приносят свои дары, я закатываю глаза, и духи говорят через меня, куда кому надо идти — направо или налево. Но жизнь не такова. 

Утро мое начинается с вопля «Мама!», потому что папа с утра не годится. Неможно, чтобы папа достал дочь из кровати, только мать. Ты родила, ты и доставай. Потом неси умываться, только зубы мне чистить не будем, будем чистить глаза тебе. И не ори, паста в глазах лучше, чем мыло в носу. 

Когда будешь складывать в меня кашу, на работу не отвлекайся. Тут у Малышариков пуговица пропала, это поважнее будет. А еще смотри, что под столом. Видишь, собака кашу съесть не может? Потому что каша у нее на башке. Это я перевернула, пока ты в телефон пялилась. Ладно, отдай меня отцу, пусть он меня на улицу несет, я там палкой по луже лупить буду. А ты пол помой.

Рабочий мой день начинается звуком захлопнувшейся за ними двери. И это не день, это пятилетка за три года. Клиенты в очереди, и всем горит — надо тушить. В подшефной компании сайт лег  — надо реанимировать. Книги в печать ушли, не ушли, деньги зависли, не зависли,  тут ЧП, там беда. А еще доктор знакомый пишет и спрашивает, я капельницы сделала? Ага, с валерьянкой. 

Смотришь на часы — а там уже обедом пахнет. А когда обедом пахнет, эти с прогулки возвращаются. Если затаиться в дальней комнате с ноутбуком, может и не заметят. И спать лягут. А если заметят — все хана, минус два часа рабочего времени. Синий трактор не представляет.

После обеда — мое святое время, таинство, практика, мне надо человеку голосом говорить. Сесть, настроиться, свечи зажечь, расклады сделать, и быть и тут, и не тут. И не дай боженька в это время хоть мухе пролететь — я и убить могу. Но мухи смелые, они летают. И на велосипедах катаются, и дерутся так, что шерсть летит до самого неба. И роняют мебель с грохотом. Поэтому я стараюсь раз в неделю из дома уйти куда глаза глядят. И там в тишине целый день только и делаю, что в хрустальный шар смотрю и вещаю. А потом у меня голос пропадает. 16 часов  — был у меня рекорд говорения. Я потом с мужем неделю жестами общалась. Так он теперь ругается и диктофон отбирает. Доминирует.

Зато вечером наступает чудесное. Меня берут и тащат. В одной руке младенец, в другой — поводок, несемся впереди ветра. На залив. Там закат показывают — каждый вечер разный. И мы смотрим, смотрим, и день проявляется глубоким, наполненным, важным, и чувствуешь всех людей, с которым сегодня был на связи, и связь эта тонкими штрихами перьевых облаков тянется за горизонт. И становится спокойно и хорошо. 

А потом зажигаются фонари. И все бредут домой — уставшие, тихие, счастливые, и старый город стоит в вечерней синеве — сказочный и родной, и знаешь, что вот так же мы шли по нему когда-то, века назад, и бежала впереди серая смешная собака, и били часы на башне, и луна отражалась в заливе, как огромная монета, которую кто-то бросил, чтобы его желание исполнилось.

Ночь приносит сказки, догонялки на кровати и пододеяльный хохот. А когда дом затихает, мне остаются тексты. Истории и стихи,  дневники и письма. Заметки на полях. Архивы памяти.  И мы сидим с ними и шепчемся о своем, пока небо не начнет светлеть. 

Утро начинается с вопля: «Мама!»