Стихи

Покажи им чудо — они не верят. Сотвори знамение — не поймут. Помоги мне выйти на правый берег, мне самой никак не доплыть к нему…

Спроси меня — легко ли не прятать взгляд, когда ты знаешь, что говорить нельзя. Такие дерзкие спорят в глаза и злят, растут из грязи маленькие князья…

Затем ли шла эта мысль по кругу, мутила разум, лишала сна, чтоб мы попались сейчас друг другу — твоя свобода, моя блесна. Движенье жизни идет сквозь жабры, за горизонтом — водоворот…

В зале пахнет бергамотом и апельсином, звуки тонут в мягкой шали и теплом шуме. В нас декабрь проступает невыносимо: кашемировые сумерки, Шиллер, Шуберт…

Шли с мечом и с красным маком, шли тропой и без нее, у юродивых и магов под ногой земля гниет. Рассказал однажды кто-то, что привиделось во сне: лось проходит по болоту, а другим дороги нет…

Я отрицаю все, что было мной, ещё вчера казавшееся важным — песочным замком, парусом бумажным, водой и ветром, призрачной стеной…

Где заканчивается смелость и начинается безрассудство? Я стою под огнём, и дни сквозь меня несутся, мчатся неудержимо, свистят, как пули…

Так всякий голос имеет чин, огнем отмеченный и мечом. Всевышний знает, о чем молчит, и ты не спрашивай ни о чем…

Каждый день — извечный чат, новостная лента. Ни один из нас не может уже иначе. Трансцендентны, социальны, амбивалентны, основательно заточены на удачу…

Куда же мне выйти, мама, в какую дверь? Мудрые парки почти распустили петли. Если я буду плакать — ты мне не верь, просто я очень устала, устала петь им…

Привычка видеть тебя подобна привычке верить твоим словам. Ты проявляешься так подробно, что можно даже не рисовать…

А мы все шли, и пустошью, и лесом, и городом, и берегом, и бродом, и вышли в осень, и осела осень дорожной пылью, шелестом, круженьем…

Эта боль — не боль, водяная пыль, ледяная соль, этот страх не страх — сердечный рокот, в суставах хруст…

Просыпаясь в юго-восточной комнате с окнами в старый сад, силясь вспомнить истлевшие от забвения имена, не воскреси мое, не оглядывайся назад, в этой памяти я действительно не нужна…

Я оставлю детали, в них дольше сохраняются вещества. Губы твои, разомкнутые в слова, твои тонкие сигареты, твоё серебро, духи…

Можно вечно смотреть, как бежит с ледника река, и огонь расправляет крылья в своём гнезде. Приходи за мной, пожалей меня, дурака, расскажи мне, зачем я здесь…

Будь умницей, оставшись в тишине, и осознав себя как демиурга, не строй преград, не умножай окурков, не пей, не спи, не думай обо мне…

Это все сентябрьская сутулость, хроническая усталость, депрессивный синдром, зависимость от погоды. Становишься частью комнаты, пола, стула, частью того, что еще осталось, пытаешься быть равнодушным, но ждешь исхода…

Как достать тебя, такого глубоководного, донного, золотоглазого? Что делать с кессонной болезнью, рыбами, плывущими сквозь лучи?..

Угадай, о чем я. Время поговорить. Передай привет находчивым билетерам. На конечной станции весь этот цирк сгорит, не останется ни зрителей, ни актеров…

Когда вы все ушли, остался звук. Осенний мир в оконном горизонте, часы, ключи и неисправный зонтик, и сны, что происходят наяву…

Это Бог послал тебя, здесь не найти людей, — говорят мне, дверь закрывая на семь замков. Приходили иные, но песни у них не те, и на каждую песню положен уже закон…

Привет, моя серебряная птица, мой поезд прибывает ровно в семь. Нам с осенью поется и не спится, она, как мушкетер — одна за всех…

Ожидание стало чем-то иным, так становится яркой черно-белая кинолента. Не ожидание чуда, не ожидание абонента…

Не спать с тобой по ночам — это рок и рай. Первый делаешь громче — играй, играй. Второй постигаешь, как до сих пор не смел. Таинство рук твоих, твой животворный смех…

Болеть любовью, смотреть загадочно — увольте, каждый давно привит. У нас сердечная недостаточность, нехватка опиума в крови…

С кем боролись — с врагами, с бесами? Вышел слишком неравный бой. Слово сказано — жизнь отрезали, нет опасней борьбы с собой…

У нас ничего не будет, нам ничего не светит, с нами ничего, как водится, не случится, между нами рассыпалось небо из звездной клети, оно становится все огромнее и лучится…

Мостовые, деревянные двери, лавка старьевщика на углу, сонные голуби, торговки, поругавшиеся с утра. Сохрани это, Господи, под одной из огромных лун…

Это был твой сумрачный лес, твой персональный Армагеддон — выходил один на один убивать себя, и свистела тугая плеть…