Стихи

Маю май, моя крошка-девочка

Маю май, моя крошка-девочка, пусть не стрелка пока, а стрелочка, город звякает звездной мелочью, медяки отдаёт реке. Там, где мы вырастаем взрослыми, Василиса живет на острове, держит зимнее солнце острое на серебряном поводке.

Какой-то малый знак

Какой-то малый знак, какой-то тихий звук дай мне, а не мое закрой ключом тяжелым и выброси его в бездонную Неву, в чернеющий проем, мостом вооруженный.

Моя золотоглазая орда…

Моя золотоглазая орда, шелка, меха, небесная слюда, ласкающие женщины и песни, хмельные и отчаянные дни, и кони, кони, черные огни, и стремена, и яростный наездник.

Приехать и лежать с тобой…

Приехать и лежать с тобой, пока не затечет Дворцового рука, и он ее не выпрямит неслышно, пока не станет мерным и глухим дыхание читающих стихи, не смолкнет ропот мостовых булыжных.

Что делает память с нами — хранит и мстит

Что делает память с нами — хранит и мстит за то, что не может вовремя отпустить, за каждый крючок, забытый внутри историй. Что делаем с памятью мы? Из ее сетей мы острым ножом всегда достаём не тех, о ком говорили, когда выходили в море.

Не быкуй на него, он еще на порог не ступил

Не быкуй на него, он еще на порог не ступил, не тупил, не убил, не привил от иллюзий огнем. Ты земной, ты живой, у живого достаточно сил, чтобы миру напомнить, что жизнь продолжается в нем.

Кричим: «За что?», а надо бы «Зачем?»

Кричим: «За что?», а надо бы «Зачем?», уходит год и тащит на плече в большом мешке ненужные пожитки: свободу тратить жизнь на ерунду, пустые встречи, лишнюю еду, иллюзии и прочие ошибки.

Sic mundus creatus est

Волк никого не съест, ложись уже на краю.
Sic mundus creatus est — об этом я и спою. Вещь постигает тень, которую даст сама. Солнце — ее отец, луна — золотая мать.

Когда-нибудь закончится, но нет

Когда-нибудь закончится, но нет. Ты понимаешь это не во сне, не на приёме психотерапевта, не под шаманский бубен и костёр — ты понимаешь: завтра кто-то стёр, сегодня длится, песенка не спета.

А что происходило в том порту

А что происходило в том порту, где баржи рассыпались на ветру багровой пылью ржавого металла, где тусклые качались фонари, и бездна открывалась изнутри и нас в себя безмолвно забирала.

Летом в городе К на рассвете кричат петухи

Летом в городе К на рассвете кричат петухи,
прогоняют всю нечисть, которая здесь не шалит
(разве дома шалят? Дома спят, сочиняют стихи,
ходят в чем-то воздушном, как мягкая кошка, легки),
прогоняют на отдых в нагретое чрево земли.

Сулейма держит руки на животе

Сулейма держит руки на животе, ждёт, когда кожа впитает мёд. Шепчет: «Смерть не возьмёт, этого мальчика — не возьмёт, двух получила, достаточно ей детей».

У Великой Субботы под сводами тишина

У Великой Субботы под сводами тишина, и пусты приделы в святой комендантский час. Пропусти нас, владыко, доблестный старшина, мы пришли сюда не отмаливать — выручать.

А жизнь сбывается — запретам вопреки

А жизнь сбывается — запретам вопреки, случайным взмахом крошечной руки, улыбкой сонной, запахом молочным, и этот мир, болезненный, непрочный, сияет и становится другим

Бог идет по пустому Риму

Бог идет по пустому Риму, Венеции, Барселоне, запускает дельфинов в каналы, оленей ведет на площадь, смотрит, щурясь от яркого света, из-под ладони: «Да, говорит, так проще, намного проще».

На заливе соленый запах

На заливе соленый запах, чайки облачные галдят. Рыба-молот летит на запад к шляпке солнечного гвоздя. Шесть ударов — и  встанет вечер, крепко вбит в циферблатный диск. И от неба укрыться нечем, потому что оно в груди.