Стихи

Мария на сносях, метель не устаёт…

Мария на сносях, метель не устаёт, начесывая пух для светлого младенца, и лампочки висят в вертепе, и проём оконный золотист, как чрево нашей детской.

Старый алхимик Яхве называет ее Мадонной…

Старый алхимик Яхве называет ее Мадонной, оставляет ей лучшие снадобья и коренья, камни, металлы, грозовую слезу и донный тёмный песок Мааса, Дуная, Рейна, хранит для неё секреты дворов и башен, узких улочек, снов, навек позабытых кем-то. Она заходит в лавку, и пламя пляшет — над темной свечой взвивается желтой лентой.

Как заря горела алым в синеве

Как заря горела алым в синеве, 

как скользило время нитью по канве, 

как на память оставались узелки, 

мир творился мановением руки. 

Позвонить бы тебе в предрассветный час

Позвонить бы тебе в предрассветный час, заорать: «Просыпайся, какого черта? Без тебя здесь не существует нас, мир — слепая снежная пелена, бесконечный белый на вечном чёрном».

Не было этого странного города

Не было этого странного города — южного полюса в вечной глуши, ни октября, ни гортанного говора в шарф, предназначенный только душить, не было губ, прикасавшихся медленно, черных перчаток, подъездов пустых. Дымное, долгое, тусклое, медное — я и не вспомню, курила ли ты.

Улетает лепесток на восток

Улетает лепесток на восток — взять билет в один конец за восемь сто, сдать проект, отправить акт и выйти в ночь, кто иной летел бы так? Никто иной.

Где наши хилтоны, сонные мариотты

Где наши хилтоны, сонные мариотты, балконы с видом на горы и побережье? Я пытаюсь тебя найти и не помню, кто ты, и как мы срастались телами, кохая нежность.

Старуха, собирающая кости

Старуха, собирающая кости, глядит на небо: кромка выцветает, и облака плетут седую косу над все ещё знакомыми местами, песок с обрыва вьётся тонкой струйкой, вечерний ветер крутит пыль и листья, старуха выпрямляется, как струнка, в ней волчья стать и осторожность лисья.

Мы были изюбрями, верочками, котами

Мы были изюбрями, верочками, котами, ракелями напрочь, выходящими на татами, на ринги, разборки — до кровавого стихомяса. А потом научились бессмертию и — смеяться.

Серое с примесью острого и сырого

Серое с примесью острого и сырого, шершавое и прохладное под ладонью, если я говорю бордовым — грядет дорога, если сгущается синий — дорога к дому.

Почему улетают лучшие?

Почему улетают лучшие? Расскажи мне. Почему умирает тело в ручном режиме, не срабатывает ни автоматика, ни защита, что такое в нашей прошивке и кем зашито?

На экране пять ноль восемь…

На экране пять ноль восемь, за окном — знакомый вид. Ясно чувствуется осень: в сердце, в городе, в любви. Сон охотников пещерных, кем-то сброшенных с пути, дышит холодом священным, упрощенным до квартир.

А мир сквозь сетку гамака…

А мир сквозь сетку гамака не изменяется, пока не начал медленно качаться. А как начнёшь — все станет частью движения — и облака, и острова, и камыши, и чайки белая кривая, запоминать не успеваешь, но жадно требуешь прожить.

Внизу, в колодце улицы, пожар 

Внизу, в колодце улицы, пожар 
движения, от искры светофорной 
вдруг вспыхнувший, и всполохи от фар 
ползут по стенам, принимая формы…

Прикасаться и целовать…

Прикасаться и целовать нынче тянет неудержимо. Я под кожей ищу слова, как геологи ищут жилу, в шхерах ладожских гнезда вью, обнимаю живое жадно, я свободу себе пою от всего, что меня держало.

Ангел приходит в Харвиа…

Ангел приходит в Харвиа — мягкость клевера, листьев шелест, рюкзак — гранитная круча, подошвы — стоптанный перешеек, плащ в пыльце, крылья в радуге, нимб в потайном кармане, к нему навстречу духи идут и маги.

Какая странная свобода, какая древняя тоска…

Какая странная свобода, какая древняя тоска, мы продолжались — род за родом — но не умели отпускать. Мы все тянули — время, жилы, тугую лямку вечных бед. Скрипели все, покуда живы, не для охоты, для наживы, брели, покорные судьбе.

Свобода, высота — да будет так…

Свобода, высота — да будет так: спина окаменевшего кита, великая не Ладога, но лодка, и мы лежим в ней, маленькие, — ловко устроенная кем-то красота.