Стихи

Сулейма держит руки на животе

Сулейма держит руки на животе, ждёт, когда кожа впитает мёд. Шепчет: «Смерть не возьмёт, этого мальчика — не возьмёт, двух получила, достаточно ей детей».

У Великой Субботы под сводами тишина

У Великой Субботы под сводами тишина, и пусты приделы в святой комендантский час. Пропусти нас, владыко, доблестный старшина, мы пришли сюда не отмаливать — выручать.

А жизнь сбывается — запретам вопреки

А жизнь сбывается — запретам вопреки, случайным взмахом крошечной руки, улыбкой сонной, запахом молочным, и этот мир, болезненный, непрочный, сияет и становится другим

Бог идет по пустому Риму

Бог идет по пустому Риму, Венеции, Барселоне, запускает дельфинов в каналы, оленей ведет на площадь, смотрит, щурясь от яркого света, из-под ладони: «Да, говорит, так проще, намного проще».

На заливе соленый запах

На заливе соленый запах, чайки облачные галдят. Рыба-молот летит на запад к шляпке солнечного гвоздя. Шесть ударов — и  встанет вечер, крепко вбит в циферблатный диск. И от неба укрыться нечем, потому что оно в груди.

Дворники просыпаются в 5 утра

Дворники просыпаются в 5 утра, говорят: «Пора! Чтобы к рассвету вокруг никакой зимы! Слышишь, Джамиль, не вздумай шальную мысль, как ты ее вздумал выдумать в прошлый раз.

Под Рождество всесильный Бог деталей

Под Рождество всесильный Бог деталей спускается и в сотне мелочей присутствует, и снег его не тает, и небо снегу доверяет тайны, и бысть нам свет, поскольку Бог рече.

Мы играли в прятки

Мы играли в прятки, именами бездушных кукол называли чужих, отдавая слова не тем. А потом мы выбрали свет и зашли под купол, и теперь он хранит нас, любимых своих детей.

Десять лет уместились в книгу

Десять лет уместились в книгу, она, по слухам, разошлась по свету, никто не остался без. Если время кого и лечит — то крепких духом. Если опыт чему и учит — не врать себе.

Мария на сносях, метель не устаёт…

Мария на сносях, метель не устаёт, начесывая пух для светлого младенца, и лампочки висят в вертепе, и проём оконный золотист, как чрево нашей детской.

Старый алхимик Яхве называет ее Мадонной…

Старый алхимик Яхве называет ее Мадонной, оставляет ей лучшие снадобья и коренья, камни, металлы, грозовую слезу и донный тёмный песок Мааса, Дуная, Рейна, хранит для неё секреты дворов и башен, узких улочек, снов, навек позабытых кем-то. Она заходит в лавку, и пламя пляшет — над темной свечой взвивается желтой лентой.

Как заря горела алым в синеве

Как заря горела алым в синеве, 

как скользило время нитью по канве, 

как на память оставались узелки, 

мир творился мановением руки. 

Позвонить бы тебе в предрассветный час

Позвонить бы тебе в предрассветный час, заорать: «Просыпайся, какого черта? Без тебя здесь не существует нас, мир — слепая снежная пелена, бесконечный белый на вечном чёрном».

Не было этого странного города

Не было этого странного города — южного полюса в вечной глуши, ни октября, ни гортанного говора в шарф, предназначенный только душить, не было губ, прикасавшихся медленно, черных перчаток, подъездов пустых. Дымное, долгое, тусклое, медное — я и не вспомню, курила ли ты.