Стихи

В карельских болотах, в рассветной росе…

В карельских болотах, в рассветной росе, олени сейчас переходят шоссе – мохнатые темные горы. Пожалуйста, сбрасывай скорость. Два наших оленя, в которых живут и духи веков, и фантомы минут, и бубнов протяжные песни – ступени невидимых лестниц.

В наших цирках черно

В наших цирках черно, но мы ходим смотреть, как прожектор беззубый жуёт темноту, и, уменьшившись сердцем на добрую треть, совпадаем с лучом и бесчинствуем тут.

А было так…

А было так: не признанный в вагонах, сквозь перелески, с солнечным щитом шагал наш бог в пространствах заоконных, и мир был домом или миром – дом.

Как святой отец на острове Коневец

Как святой отец на острове Коневец, преподобный старец, отшельник, седой мудрец на вечерней заре умирать приходил к воде – душу отдать, навсегда отойти от дел.

Между моим должна и моим могу

Между моим должна и моим могу холодное море, деревья на берегу – белые кости стволов, оловянный мыс, это все навсегда про любовь, это все – не мы.

Имя ей было Алая

Имя ей было Алая, ко мне она приходила обязательно с чем-то острым – осколки, кинжалы, стилос, осторожно переворачивая страницы, проводила по коже, смотрела, как жизнь струится.

Я тебя породила, я тебя и убью

/Я тебя породила, я тебя и убью/ слово даст фору и пуле, и воробью, всему, что летает, всему, что имеет вес, слово – иголка, сокрытая в голове.

Там на юге были поля, поля…

Там на юге были поля, поля, горизонт, измученная земля, хутора, станицы, страницы дней, бесконечность черты, пустота за ней.

У тебя ошую – река Иртыш, одесную – река Ульба…

У тебя ошую – река Иртыш, одесную – река Ульба. Столько лет я летаю, а ты лежишь, как лежит у воды рыбак. Смотришь в небо, былинку зажав во рту, держишь руку под головой. Ждешь, когда я спущусь и к тебе приду, словно не было ничего.

Ручная кладь, иллюминатор

Ручная кладь, иллюминатор, укрыться пледом, слушать джаз – нам больше ничего не надо, все предначертано для нас, как будто бог, большой и нежный, нам стал приятелем в пути. Нас больше ничего не держит, и мы легки, и мы летим.

Поговори со мной издалека

Поговори со мной издалека о том, как ночь февральская легка и призрачна в вуали снегопада, мы так давно не засыпали рядом, поговори со мной издалека.

От джаганата до стейк-хауза

От джаганата до стейк-хауза по электрической дуге год управляемого хаоса упрямо продолжает бег, и как бы мы от нас ни прятались в несуществующий вагон, все знаки повторяют: «рядом мы», и приближается перрон.

закат, игрушечные здания

закат, игрушечные здания не держат стройные ряды, пластинка площади восстания заезжена до немоты, сапсан срифмован со спасением, горят экранов образа, бредут паломники весенние за чудом на святой вокзал

Нервов не хватит…

Нервов не хватит. Сядешь в оковах комнаты, прижавшись к стене, хребтом ощущая камень, вопьешься взглядом в дерзкую, незнакомую, нездешнюю, на смерть себя обрекая…

Святой ночной пит-стоп

Святой ночной пит-стоп, 
заправочный чек-ап, 
квадратиш, практиш, гуд, 
эспрессо, пистолет – 
готовь четыре сто, 
вторая, полный бак, 
протектор на снегу, 
узоры на стекле. 

Мы построим большой деревянный дом…

Мы построим большой деревянный дом в самом сердце города, а потом самовар начнёт на столе ворчать, что уже пора приходить на чай. И мы будем пить чай и беречь наш дом, и следить, как беседа меняет тон, говорить про искусство, сидеть рядком, быть друг другу мёдом и кипятком…

Эта крошка из Лоры всю душу вытрясла…

Эта крошка из Лоры всю душу вытрясла, не трудилась даже сказать, зачем. И в сочельник Лора большая выросла – больше кукольных домиков и мячей. Больше всех капризов, истерик, рюшечек, мандариновых корочек на полу. Лора пьёт из всех запотевших рюмочек, все пластинки подсажены на иглу.

Письма оттуда приходят на старых пленках…

Письма оттуда приходят на старых пленках,
выцветшие от времени и пустые, 
они говорят о том, что почти остыло,
сердце дрожит – барабанная перепонка, 
ловит их вздохи, шелесты, отражает

В долине Мзымты под водной зыбью…

В долине Мзымты под водной зыбью, в огне безжалостных звездных пуль найди и вынеси на весы мне живое сердце, горячий пульс. Давай проверим, как время лечит, как север чистит дурную кровь, ты уверяешь, что сердцу легче, что перевешивает перо.

Любимый мой, жестокий, но родной…

Любимый мой, жестокий, но родной, 
мой старый, слабый – диабет, Альцгеймер, 
то в спину вступит, то кольнёт в боку. 
Ты тихо опускаешься на дно, 
мой гений сумрачный, а может быть, не гений-
я до сих пор решиться не могу 

Если бить колотушкой из заячьей лапки…

Если бить колотушкой из заячьей лапки в желтый бубен, висящий в небесном зале, в нижнем городе люди закроют лавки, разойдутся – как им и приказали, в колпаках ночных на своих перинах станут видеть сны о великих тайнах, и тогда мы выйдем – творить витрины, украшать их инеем и цветами…

Исключай себя из города, исключай…

Исключай себя из города, исключай, 
вот твой мед вересковый, свечи, горячий чай, 
вот твой дом в предгорьях, вот человек поет. 
Все, что ты собирала в городе, – не твое.