Стихи

Ноябрь подбирается к дверям, как постучится утром? Дольник, ямб, анапест, растекающийся в голос? На голое — халат, и мокрый волос, сбежать по лестнице, открыть и повторять:

С перехлестом здесь волны, Господи, нынче ветрено. Я сижу на краю империи, как завещано. Воздается всегда по заслугам, а не по вере нам. Из моих заслуг — на каменном сердце трещина.

Лежать в ее песках, в прозрачных лепестках, в запретной глубине ловить закатный луч. И больше не искать, иного не искать, доверчивой спиной не чувствовать стрелу.

Я открывала блокнот,

касалась бумаги стрежнем,

в пальцах пульсировало слово,

но не шло на бумагу

Цветаева повесилась в сенях.

давай двора не будет и сеней,

и лавочки под грушей, и ведра,

наличников и прочей ерунды

Глаза у тебя бездонные, темно-синие — как лето господне, небо глубоководное. О чем-то спроси меня и через то спаси меня — юродивого, распятого и безродного.

Мы не исчезли, мы просто стали тоньше, невесомее, тише, невыразимо тише. Море заранее знает, что ты утонешь. Память заранее знает, что ты напишешь.

«Человек есть усилие быть человеком» —

говорит Мераб, набивая трубку.

Бог ему отвечает:  «Да кто же спорит.

тело боли состоит из большой любви —

выросшей из себя, из сердечных жил,

из костей, сухожилий, из сломанного ребра.

ты ставишь на вид, и бог открывает вид —

сквозь крыши и шпили, сквозь верхние этажи,

вид во все стороны, на флюгеры и ветра.

Чем владеет алхимик? Ключами от тайных комнат,
законами превращения, гримуаром,
способностью изначальное брать в искомом,
распоряжаться даром.

Это время весны, о которой нельзя рассказать, написать, сожалеть, позабыть, далеко отойти. Это время, когда сингулярность из точки в груди превращается в бездну и пристально смотрит в глаза.

Каждая пауза — время тебя обнять, каждая дверь — пороговый переход. Без музыки этой теперь не проходит дня, ангельский сонм на репите, небесный хор.

Час быка стоит на страже любых начал. Dolor ignis ante lucem, прими, смирись. Город был над морем, строил себе причал, а теперь под водой зажигаются фонари.

Мне пишет кто угодно, но не ты. Я получаю кольца и цветы, открытки, видео, танцующего Санту, мне изливают душу и осанну поют, не заполняя пустоты.

Твои прикосновения — запрет, твоя любовь — подумай, сколько лет мы убегали от таких историй. Я проживаю паузу, не споря, на все вопросы есть один ответ.

На дереве зеленая змея, в каких удавах будем измерять? В слонятах, попугаях, километрах? Год яростного солнечного ветра, гудящего в глубинах января.

Под елочкой игрушки для ребят. Гирлянды, мандарины, будем жить. Костюмы, снег из ваты, муляжи. Привыкни: выбирают не тебя.

На какой-то странице книги с цветной обложкой — голубой или розовой, с буквами позолотой — мы сидим с тобой у города на подножке, и закатные волны сканируем эхолотом.

Та, которую муза горя учила двери не отпирать,

решает, как скоро она собирается умирать,

надевает белое платье, идет к Марийке

Гранитные святые берега, дорога не кончается, пока мы держимся пути, в который верим. И острова — распахнутые двери — на Ладогу впускают облака.

Можно делить людей на своих и дальних, можно искать ответы, но нет резона. Мир изменился: среда передачи данных работает безотказно и внесезонно.

В новый год на земле сбывается все и сразу. 

На стекле такси кто-то сердце рисует пальцем. 

Кей аккаунт ангел следит за ней в оба глаза, 

но она все равно умудряется оступаться. 

А встретились они в кофейне на углу – одна спешила шить, и острую иглу по бархату вела, как крошечное жало.

От вокзала и до вокзала
время мчится на всех парах.
Я так мало тебе сказала,
Город, вставший на островах.

Рассветы октября прохладны и остры, Самайн вонзает нож, ребро востока плавя. Все выгорит — за нас зарницы и костры, все сплетено в одно сияющее пламя.

Случайные выходят из игры и смотрят вслед, пока не понимая, какие в ней рождаются миры, как из глубин планеты поднимает.

Запоминая все, о чем не говорят, мы, призраки таких отчаянных ребят, что видят в смертной тьме подобие удачи

Как маковое зёрнышко, как рисовое зёрнышко, как косточка от сливы. Летело с неба перышко, в ладонь ложилось пёрышко и делало счастливой.

Выйдет прадед на берег и закинет в пучину невод, и поймает рыбу, вытащит из-под ила.  Я был маленький-маленький, а вырасту больше неба, больше сердца, которым ты меня полюбила. 

этот город готовится к белым бессонным ночам, подбирает своим переулкам людей и котов, и счастливая жертва выходит искать палача, и, как водится, в памяти не оставляет следов