Стихи

Я золото сняла, шелка и мех, я волосы отрезала — для тех, кто у семи ворот взымает плату. Терять себя — достойная награда тому, кто слишком долго был в уме.

Под елочкой игрушки для ребят. Гирлянды, мандарины, будем жить. Костюмы, снег из ваты, муляжи. Привыкни: выбирают не тебя.

На какой-то странице книги с цветной обложкой — голубой или розовой, с буквами позолотой — мы сидим с тобой у города на подножке, и закатные волны сканируем эхолотом.

Та, которую муза горя учила двери не отпирать,

решает, как скоро она собирается умирать,

надевает белое платье, идет к Марийке

Гранитные святые берега, дорога не кончается, пока мы держимся пути, в который верим. И острова — распахнутые двери — на Ладогу впускают облака.

Можно делить людей на своих и дальних, можно искать ответы, но нет резона. Мир изменился: среда передачи данных работает безотказно и внесезонно.

В новый год на земле сбывается все и сразу. 

На стекле такси кто-то сердце рисует пальцем. 

Кей аккаунт ангел следит за ней в оба глаза, 

но она все равно умудряется оступаться. 

А встретились они в кофейне на углу – одна спешила шить, и острую иглу по бархату вела, как крошечное жало.

От вокзала и до вокзала
время мчится на всех парах.
Я так мало тебе сказала,
Город, вставший на островах.

Рассветы октября прохладны и остры, Самайн вонзает нож, ребро востока плавя. Все выгорит — за нас зарницы и костры, все сплетено в одно сияющее пламя.

Случайные выходят из игры и смотрят вслед, пока не понимая, какие в ней рождаются миры, как из глубин планеты поднимает.

Запоминая все, о чем не говорят, мы, призраки таких отчаянных ребят, что видят в смертной тьме подобие удачи

Как маковое зёрнышко, как рисовое зёрнышко, как косточка от сливы. Летело с неба перышко, в ладонь ложилось пёрышко и делало счастливой.

Выйдет прадед на берег и закинет в пучину невод, и поймает рыбу, вытащит из-под ила.  Я был маленький-маленький, а вырасту больше неба, больше сердца, которым ты меня полюбила. 

этот город готовится к белым бессонным ночам, подбирает своим переулкам людей и котов, и счастливая жертва выходит искать палача, и, как водится, в памяти не оставляет следов

Весь февраль уместился в стоп-кадре: на низком старте все, чему положено будет начаться в марте, что готовится к выстрелу, бегу, броску, рекорду, входу в моду, прыжку в ледяную воду.

Боковые в конце плацкарта, рюкзаки, 18 лет. Мы играли в такие карты, что ни карта — всегда билет.

Неспокойно видеть тебя во сне — не в твоих привычках ходить по снам. У меня залив заметает снег, у тебя на юге почти весна.

Старый город выбирает себе людей — звездочётов, монахов, лекарей, королей, капитанов, распутниц, лавочников, шутов. Воронов и котов.

А потом все бросим и убежим. Одолеют климат, борьба, режим, станет шумно, грязно, темно, грешно. Не земля, а зеркало, не смешно.

Старый Укко возвращается в Илоранту, проверяет ледник, поднимается на веранду, наливает чай, отламывает печенье, смотрит на озеро, дышит зарей вечерней.

Среди елочных веток, мандариновой кожуры, 
между огнями гирлянд и бумажным снегом 

Уставший старый год нас возвращает в дом — привёл, откуда взял, на место положил. Как будто все, что нам далось таким трудом, не требовалось, и задача — просто жить.

Говоришь, этот год был из ряда вон, мир не видел хуже, не знал страшней? Жизнь в ладонях плавится, словно воск, только ты решаешь, что будет с ней.

Выходя в метель, воротник поднимая выше, щурясь в желтом свете мерцающих фонарей, я прошу об одном — чтобы ты себя лучше слышал, чтобы знал, что оставить в спасительном декабре.

Время пишет в полночь: «Мне тебя не хватает. Я за городом, звезды не падают, а летают, спутники — росчерком, месяц внизу — печатью. Тебе некогда, можешь не отвечать мне».

Начинается утро с привычного: «Как ты, жив?»

 ⁃ Да, стою, смотрю, как рушатся этажи

 ⁃ Да, почти оформил карту, ищу жильё

 ⁃ Командир мужик порядочный, не жульё

Каждый видит сон, случившийся наяву. Как ложится пепел в некошеную траву, как рукав самолетный глотает людских птенцов, как детей заставляют не помнить своих отцов.

Вредила во благо, правила да ломала, к чужому тянулась и все ей казалось мало, пела, плела, рассказывала легенды, время людское распарывала на ленты.

Нас пытались лишить этой магии, сжали в цифру, разделили по взглядам, привычкам, гражданствам, гостам. Только магия окружила нас, словно циркуль, городской ойкуменой, которая нам по росту.