Стихи

Он заходит в бар выпить шот перед долгой ночью, 
собираясь звонить, разбирается на запчасти. 
— Я же знаю, о чем ты молчишь и чего ты хочешь, но я должен быть точным, детка, предельно точным…

Мы вышли из времени, где обитали так долго. 
Мы стали иными, и смотрим минувшему вслед.

Против северного ветра шёл по городу Иуда, вальс осиновые листья танцевали на мостах. Слушай, господи, не надо, я, пожалуйста, не буду, забери свои монеты, я действительно устал…

Октябрь — бармен, он боготворит глинтвейны, гроги, пунши — алфавит используя, как пряную приправу. Он греет красное и тихо говорит о том, что раскрывается внутри…

Мы держимся, чтоб вслух произнести: прости, реальность, прошлое, прости, вас больше никогда не существует. Приходит север, расстановка сил — заливы, сосны, в сумерках висит луна и смотрит на меня живую…

По ком звонит колокол, друг мой, как можно знать, что Господь нам хотел сказать, оставляя знак — улыбки арок, ладони колонн резных…

Со мной происходит истерика или жизнь, энтузиазм, похожий на суицид. Я не держусь, а ты продолжай, держись, чтобы святым отцам не отдать концы…

Расскажи мне, что все открыто, а значит — просто, можно быть собой, не держаться за сжатый воздух, поступать по-взрослому, не притворяясь взрослым…

Не то, не там, не с теми, посмотри на этот затянувшийся ретрит, где все мы повторяем день за днем: не он, не нас, не с ними, не ее…

Вагон идёт над линией воды. Машина едет в сумрачных лесах. Из точки А плывет табачный дым, из точки Б ведут ее следы — дано, найти, послушай, дай списать…

По солнечным квадратам на полу, по шторам, чашкам, зеркалу, стеклу вслед за лучом, опережая луч, проходит взгляд, детали отмечая…

Все должно быть тише тихого — только так. И ни слова о том, какой здесь ангел или мудак, ни скриншотов, ни фотографий, ни смс…

И снова Персеиды, говорят, который год об этом говорят, они над каждым августом горят — не звукоряд, но огненные знаки…

Роза Хутор легко превращается в ротух азор, стробоскопит разум, во всем замечает фразы, ходит вверх по Мзымте, не видит ее пределы. Человек, изыди, просто оставь мне тело…

Четвёртое ноль восьмое, двадцать один двенадцать, на улице ровно тридцать, но к полночи — двадцать восемь. Волна набежит и смоет всех, кто хотел остаться, и не за что зацепиться — никто ни о чем не спросит…

Не каждый бонд станет ярлом, сын, не каждый пойдёт на бой. Смотри на ясень, на нем висит спасающий нас с тобой. Летает ворон, на берегу мы строим другой драккар. А если предателям руны лгут, то горе им, дуракам…

Радость моя, происходит какая-то ерунда. Мы с тобой, не любившие никогда, умеющие наотмашь и от винта, каждую ночь выходим теперь летать…

Эта осень будет совсем другой, золотой от нежности и нагой, сумасшедшей, жаркой, берущей в плен: на скале, на темном земном столе…

А мне говорили: Акела, не промахнись. У дерзких волчат на загривке вздымалась шерсть. Но я не прыгал вверх, я спускался вниз — подальше от ваших сомнительных рубежей…

Ты сидишь напротив и рассказываешь истории, которые сразу сбываются: например, про старуху и ее храм, который она поливает, стоя на белом облаке над цветами и совсем не касаясь земли…

Странно стать чужим, когда ты умел быть частью, когда порознь казалось подобным смерти. Я все жду, когда из памяти постучатся наши строгие демоны — что мы тогда ответим?..

Иные звуки входят в речь меж тем, шипящие — как Фишт или Оштен, и нёбные, вишнёвые от вин, и громкие сонорные любви…

У хранителя времени есть право на третий день. Он зовёт к себе взрослых, отпускает — уже детей, выходит к реке, достаёт калимбу или варган, и смотрит, смотрит, как расходятся берега…

В кухне со стенами цвета берлинской лазури женщина яблоко режет на ровные дольки. Я наблюдаю за ней через призму — и только…

Всё, что кажется важным, — рассыпется в прах и пепел, только это я при встрече и повторю нам. Мы плывем не за тем, что ты видишь в прибрежной пене…

Вбили гвоздь — то ли в темечко времени, то ли в крышку, тишина такая, что впору сойти с ума. Столько долгих дней о нас ничего не слышно, что невольно это учишься принимать…

Моя сложная, что у тебя в окне? Что ты видишь, вглядываясь во тьму? Неприступное лето, Москва в огне, эта пропасть улицы, и на дне пешеходный морок, людская муть…

У Марии Терезии было 17 детей. Это можно забыть, потому что она ни при чем. Мы идем, задыхаясь от счастья, в своей пустоте, где прекрасно соседствуют нынче и ангел, и черт…

Ни лампы, уходящие в тоннель, ни рельсы, проведённые во тьму, ни чёрные подтеки на стене, густая кровь мальчишек на стене, ведущих поезд в стену — на стене, ничто не подчиняется ему…

Скучаю — норма, полная исключений, устаревшая форма неправильного глагола. Милая, ближе. Просто напомни — чей я? Какого черта я здесь и с какого года?..