Стихи

На великом вселенском тренинге обучают известным штукам. Силы тяжести, тока, трения мы легко превращаем в шутку…

И в каждом сне, крадущемся из тени,
И в каждой сцене, сыгранной на бис,
Я слышу эхо наших преступлений,
Я вижу нас, стоящих на коленях
У края пропасти, а может быть, любви.

Безразличие ко всему живому — вот имя ужаса, ненавидеть друг друга, не говорить за ужином,

ни жены, ни мужа, ни человека — нужен ли

человек другому, если душа контужена?

Слепые шли в приют, но не дошли, и в этом правда есть, и соль земли, и тонкий, сладкий запах асфоделий. Вот так тому и быть на самом деле, вот так и есть, о большем не моли.

Март выйдет из леса вечного, и станет предельно ясно нам, что тьма, как сума заплечная, тянула о ней рассказывать, что тысячи слов истории сплетались в года отчаянья…

Почему-то я знаю: он любил меня больше тьмы, уходил за мной от дома, сумы, тюрьмы, сотни раз споткнулся, ни единого не зарекся, занимался мной, и горел за меня, и спекся.

И вот она, красивая, как бес, за хвост поймав и аэроэкспресс, и самолёт, готовящийся к взлету, откидывает кресло у окна, включает shuffle, трогает журнал, но не берет — довольно переплёта.

Дорога начинается не с выезда, не с запертой машины во дворе, дорога — это то, что в сердце вызрело, господь привел или кривая вывезла, дорога не умеет не гореть. 

Мейнстрим опять пестрит местами сил, все тянутся — кого бы ни спросил — как птицы перелетные: южнее. Чужой язык становится важнее, блаженные выходят из такси…

Здесь такое утро занимается, что невольно хочется к нему. Солнечный раскачивая маятник, три вершины прогоняют тьму…

Сложи мне сказку о моем отце — изменнике, безумце, беглеце, скитальце, не дожившем до седин. В каких чертогах он сейчас сидит…

Журналы и спортивный инвентарь, отцовский «Киев», бабушкин янтарь, альбомы и маркшейдерские карты…

А напомни-ка мне, хороший мой, как мы начали, палачами друг другу стали, свечами, плачами, бесконечной проверкой на прочность, железной выдержкой. Расскажи, уходящий к Вечному, как мы выжили?

Я сижу под столом и любуюсь тобой, забывая отчаянно, чей я. Мимо ноги идут, но в одной из минут этот мир спрячет вечность зачем-то.

Разрифмуй ее, пожалуйста, отшепчи, мы друг другу давно конвойные, палачи, следопыты лайков, свидетели лунных фаз…

Марья приходит к травнику — долю свою выпытывать. Сила течет с утра в нее говорами забытыми, присказки золоченые — сводят слова с ума ее, лето ходила черная, а нынче — горит и мается…

Мне остро — это все, что я могу сказать тебе с обратной стороны луны, дорожной карты, тишины

Месть просыпается утром, обходит дом, в котором игрушки разбросаны по углам.

Вот город, как насыщенный раствор, вбирает нас и в бар, и в разговор…

Проснись, взгляни на холод и дожди, на здания, бредущие сюда, на провода — их взглядом проводить и осознать, что осень — навсегда…

Приходили страждущие, просили не о мудрости, доблести, чести, силе, не о ветре попутном, огне внутри, об одном молились — ну повтори…

Он ищет музыку во всем — в кофейных чашках, в медных крышках, и дерево, и камни слышит, и каждый звук в себе несет…

Все очень странно, более странно, чем положено быть в это время, но вот оно здесь, между нами, храбрится, имеет честь, бывает любезно, встречает, ведет на дно…

Он заходит в бар выпить шот перед долгой ночью, 
собираясь звонить, разбирается на запчасти. 
— Я же знаю, о чем ты молчишь и чего ты хочешь, но я должен быть точным, детка, предельно точным…

Мы вышли из времени, где обитали так долго. 
Мы стали иными, и смотрим минувшему вслед.

Против северного ветра шёл по городу Иуда, вальс осиновые листья танцевали на мостах. Слушай, господи, не надо, я, пожалуйста, не буду, забери свои монеты, я действительно устал…

Октябрь — бармен, он боготворит глинтвейны, гроги, пунши — алфавит используя, как пряную приправу. Он греет красное и тихо говорит о том, что раскрывается внутри…

Мы держимся, чтоб вслух произнести: прости, реальность, прошлое, прости, вас больше никогда не существует. Приходит север, расстановка сил — заливы, сосны, в сумерках висит луна и смотрит на меня живую…

По ком звонит колокол, друг мой, как можно знать, что Господь нам хотел сказать, оставляя знак — улыбки арок, ладони колонн резных…

Со мной происходит истерика или жизнь, энтузиазм, похожий на суицид. Я не держусь, а ты продолжай, держись, чтобы святым отцам не отдать концы…