Стихи

Воскресные слепые 6 утра: на вкус — дожди, на ощупь: лес, гора, рассветный призрак бродит по ущелью. Прислушаться — но разве разберёшь, кто ходит там шуршащим сентябрем, безмолвной птицей требуя прощений.

Все, как обычно: вылет, кофе, гейт, почтенный немец с гипсом на ноге — смеется: ох, гранитные ступени. Чириканье китайской ребятни, и дождь слепой, и взлетные огни мигают на границе измерений.

Вот стоят они в центре ярмарки, кутерьмы,
похожи на нас во всем: говорят, как мы,
носят нашу одежду, называются нашими именами. 
Я пытаюсь вспомнить, когда они стали нами.

Корица, нервно крадущаяся по краю кофейной чашки. 
Тростниковый сахар, никогда не идущий в дело. 
Начинать наше утро с кофе — что день вчерашний 
в любовь превращать, как в хлеб превращают Христово тело. 

Питер пристает с дождем к горлу — бесцеремонно, ветрено, то снимает шарф с Невы, то набрасывает, вальсируя. Ты одеваешься потеплее, выходишь голая — верь ему, провоцируй его: красивая.

Она летит в Лиссабон в октябре — разбираться с тайнами, от которых впору бежать за границы сущего. Я умею только следить за ней, обретать ее, вымаливать ей свободных, священных, суженых.

Вечереет на даче, в фарфоровых стенках чай прячет летнее солнце в расплавленном янтаре. Междумирье, мираж, ее 25й час, тайный орден, роза, камень, мальтийский крест.

Варя рисует марево, зарево заоконное, озеро, грозы, зеркало темной воды у пристани. Варя уже не мамина — дикая, потаённая, странница чужеземная, искорка серебристая.

Что там сейчас? Потоп? Неурожай? Возьми билет и просто приезжай — смеяться, плыть: Нева невероятна, на теплоходах пледы и вино, и если мы не виделись давно, то стоит в это лето бросить якорь.

Я хотел бы помочь, только я не бог, богу некогда, он намотал клубок из ошибок, страхов, беды, вины, из сомнений и ран твоих нутряных

Он всегда выходил из истории с продолжением, доставал гитару, вставал у дворцовой паперти, и бегущие мимо меняли свое движение, и садились у ног, и платили словами памяти.

В кондитерскую «Вольф и Беранже» перед дуэлью не идём уже — что отмечать, раз смерть не знает меры? Пересекаем речку, едем в лес, мы исчерпали свой лимит чудес и выбрали дежурить у барьера.

Когда из ничего мы выстроим залив, и сосны, и рассвет, и деревянный дом, и свяжем бечевой наш тихий край земли с победою твоей, с моей былой бедой…

Бунин едет в Пенаты к Репину,
Мины корчит, позы воображает.
Какой портрет из него выйдет верный,
Как его в свете ещё больше зауважают.
Бунин становится то задумчив, то озадачен.
Из залива сосны выходят навстречу дачам.

Под окнами сбербанк, кабак, травмпункт — осмыслить все и выбирать свой путь, не в каждый двор возможно повернуть — решетки закрывают перспективы. Но есть иные правила игры, мосты, кресты, многоуголье крыш. Как водится: чем выше ты сидишь, тем больше шансов и сильнее стимул.

Из всех иллюзий я люблю одну: иллюзию подвижного пространства. Когда ты возвращаешься из странствий, но не домой, а дальше — в глубину. Когда идешь из вечной темноты туда, где счет берет свое начало. Для нас такая точка — у причала. Прошло сто лет. Построили мосты.

Саня сидит на облаке, кормит с ладони птицу.
А если голодный обморок, когда я решу родиться?
А если мальчишки выловят, а если посадят в клетку?
Давай я попозже выберу, рождаться теплее к лету.

Все, что нужно знать — спокойствие и смирение,
пороптали — и будет, для всех нас один исход.
Вот лежат имена, и ветер цветов сиреневых
их весной поминает лучше, чем мы — стихом.

Вот он садится на крыльце «Буше», ещё не пьян, но и не трезв уже, и в перспективу Среднего проспекта, прищурясь, смотрит

Не каждый город нам введен под кож-
но этот — нож, и зал прилета — нож,
и набережной ржавое ребро,
и улицы центральной старый ров,
и рот в кривой ухмылке, и дома,
и первый встречный в нем, и я сама.

Когда ты возвращаешься домой, когда ты возвращаешься домой, когда ты возвращаешься домой — мы будем ждать, мы вымоем посуду, мы чистое наденем и цветы, сиреневые-желтые цветы, которые ты любишь, любишь, ты ведь любишь нас? А за любовь не судят.

На речке Волхов сахар колотый белеет храмами в воде. Господь склоняет к чаше голову — он за зиму устал седеть: все было белое да тихое, безтравье — чаю не достать. Господь зажмурится — и стих его лучом польется из креста.

Истина нынче простая: целуй и смейся, не забирай себе лишних людей и лет. В зыбучих песках общей памяти хватит места — за упокой оставшихся на земле.

Давай, давай, не мешкай, выходи, пока звонят колокола в груди и боль еще металлом не застыла. Пока живой, умеющий прощать, запутавшийся в людях и вещах, державший фронт и нападавший с тыла…

Вполне уважаемый господин, приятель старинный мой
так утомился бывать один, что смерть пригласил домой.
Открыл ей двери своим ключом, зажег в коридоре свет:
я не люблю тебя, но при чем здесь чувства, которых нет?

Что взять с собой, когда идешь на свет?
Рюкзак, палатку, теплые носки?
Вот мама говорит: «возьми мозги»,
вот папа: «леску, удочку, крючки»
и друг: «возьми удачу. Лучше две».

Так весной измучен, что жив едва, выпадаешь из времени и контекста, но она говорит тебе: «доставай ту себя, что была из другого теста.

Март обрушил нас в пепел и прах бесконечных сердечных пожаров. То ли шапки горят на ворах, то ли злость исправляют на жалость, души мечутся в поисках средств для спасения собственной шкуры, ретроградный старик во дворе смерти ждёт и задумчиво курит.

Был местом — стал экраном памяти, не город — темный кинозал. Вот здесь мы промолчали в панике, а тут ты лишнего сказал, на этом перекрёстке ссорились, на том — мирились, не простив…

На великом вселенском тренинге обучают известным штукам. Силы тяжести, тока, трения мы легко превращаем в шутку…