Стихи

Что-то в городе, в воздухе, в текстах, местах и звонках. Что-то сдвинулось с точки — Остара, весенняя радость. На Никольской с утра говорят о крылатых волках, и крылатые волки невидимо шествуют рядом.

У тебя ошую — река Иртыш, одесную — река Ульба. Столько лет я летаю, а ты лежишь, как лежит у воды рыбак. Смотришь в небо, былинку зажав во рту, держишь руку под головой. Ждешь, когда я спущусь и к тебе приду, словно не было ничего.

Ручная кладь, иллюминатор, укрыться пледом, слушать джаз — нам больше ничего не надо, все предначертано для нас, как будто бог, большой и нежный, нам стал приятелем в пути. Нас больше ничего не держит, и мы легки, и мы летим.

Здесь все приобрело оттенок хны, 
да хоть бы так навеки и осталось. 
Его агония /читай: моя усталость/, 
отсутствие сценариев иных. 

Поговори со мной издалека о том, как ночь февральская легка и призрачна в вуали снегопада, мы так давно не засыпали рядом, поговори со мной издалека.

От джаганата до стейк-хауза по электрической дуге год управляемого хаоса упрямо продолжает бег, и как бы мы от нас ни прятались в несуществующий вагон, все знаки повторяют: «рядом мы», и приближается перрон.

закат, игрушечные здания не держат стройные ряды, пластинка площади восстания заезжена до немоты, сапсан срифмован со спасением, горят экранов образа, бредут паломники весенние за чудом на святой вокзал

Нервов не хватит. Сядешь в оковах комнаты, прижавшись к стене, хребтом ощущая камень, вопьешься взглядом в дерзкую, незнакомую, нездешнюю, на смерть себя обрекая…

Святой ночной пит-стоп, 
заправочный чек-ап, 
квадратиш, практиш, гуд, 
эспрессо, пистолет — 
готовь четыре сто, 
вторая, полный бак, 
протектор на снегу, 
узоры на стекле. 

Так возьми у меня интервью, запиши дословно: на ледянке солнце с небесного мчится склона и вот-вот упадет в сугроб, заливаясь смехом. Это важно, друг: спасибо, что ты приехал.

Мы построим большой деревянный дом в самом сердце города, а потом самовар начнёт на столе ворчать, что уже пора приходить на чай. И мы будем пить чай и беречь наш дом, и следить, как беседа меняет тон, говорить про искусство, сидеть рядком, быть друг другу мёдом и кипятком…

Эта крошка из Лоры всю душу вытрясла, не трудилась даже сказать, зачем. И в сочельник Лора большая выросла — больше кукольных домиков и мячей. Больше всех капризов, истерик, рюшечек, мандариновых корочек на полу. Лора пьёт из всех запотевших рюмочек, все пластинки подсажены на иглу.

Письма оттуда приходят на старых пленках,
выцветшие от времени и пустые, 
они говорят о том, что почти остыло,
сердце дрожит — барабанная перепонка, 
ловит их вздохи, шелесты, отражает

В долине Мзымты под водной зыбью, в огне безжалостных звездных пуль найди и вынеси на весы мне живое сердце, горячий пульс. Давай проверим, как время лечит, как север чистит дурную кровь, ты уверяешь, что сердцу легче, что перевешивает перо.

Любимый мой, жестокий, но родной, 
мой старый, слабый — диабет, Альцгеймер, 
то в спину вступит, то кольнёт в боку. 
Ты тихо опускаешься на дно, 
мой гений сумрачный, а может быть, не гений-
я до сих пор решиться не могу 

Если бить колотушкой из заячьей лапки в желтый бубен, висящий в небесном зале, в нижнем городе люди закроют лавки, разойдутся — как им и приказали, в колпаках ночных на своих перинах станут видеть сны о великих тайнах, и тогда мы выйдем — творить витрины, украшать их инеем и цветами…

Мы сегодня всю ночь не гасили огня, чтобы Санта нашёл и тебя, и меня, и наш дом среди прочих похожих домов, и родителей наших, и даже котов.

Исключай себя из города, исключай, 
вот твой мед вересковый, свечи, горячий чай, 
вот твой дом в предгорьях, вот человек поет. 
Все, что ты собирала в городе, — не твое. 

Вагон метро, внучка бабушке говорит:
— Вон вор, и шапка на нем горит, 
а у дяденьки хата с краю, а у тёти бревно в глазу… 
Бабушка шепчет : «Я тебя живую не довезу!» 

Все порывы души упираются в немощь тел.
Ты потом напиши, той ли участи ей хотел, 
ту ли долю ей выбрал, когда раздавал слова,
что пророчил ей, когда ее целовал?

Если бы Оскар и Магнус 
вошли в этот зал, играя Koop Island Blues, 
боюсь, 
первым исчез бы банкет на восемь персон, 
потом — необъятная мать и ее голосящий сын, 
после — девять из десяти снующих по залу официантов 
и четыре источника света. 

Бывает так, что, глядя сквозь стекло 
на линии с иллюзиями улиц, 
на изморозь, на след, что влажный лоб 
стеклу оставил — этому стеклу ли? — 
бывает так, что думаешь о тех, 
кто не имеет места в обозримом 
ни будущем, ни прошлом…

Хули Ли вылезает из-под земли, надевает одно из лиц, пробирается в город, садится у очага, становится всем желанна и дорога. Невзначай за чаем, между мёдом и пирогом, мелочи замечает, осматривается кругом: где тут благополучие, где любовь, лицо становится зеркалом, в нем — любой.

Прикажи своим жестам стать плавными, снам — негромкими, пребывай в настоящем моменте, в себе, в сознании. Дороги, ведущие к пропасти, — не дороги. С нами случалось всякое, только с нами ли?

Они сегодня едут на маяк, они все время едут на маяк, вчера и завтра, девочка моя, здесь происходит таинство событий. Так важно дотянуть до ноября, об этом никому не говорят, ведь счастье в ноябре, и он упрям, но ты сильней, ты научилась быть им.

Когда мы выйдем из Аннекирхе, и станем белым небесным пеплом, когда мы ляжем в ладони детям — лебяжьим пухом, холодным счастьем, скажи мне нежно и тихо-тихо, как ты когда-то на службах пела, что есть и тот, кто за нас в ответе, и тот, кому мы служили частью.

Мне суждено переродиться во всех, кого я раньше знала. Ночь принимает облик птицы, садится в зарево канала, и если ты с моста заметишь огни и тени в донных храмах, не придавай значений этим делам таинственным и странным.

Когда-то мы срывались в эту хмарь, в кармин и охру, малахит, янтарь, в дома Мурузи, во дворцы монархов, в мансардные каморки до утра, в такси, вино, любовь, et cetrа и в сумерках предзимья в первый раз ловили снежных бабочек фонарных.

Бабушка открывает глаза, ежится от утреннего морозца, поднимается — над ней рябина не шелохнется, шаль пуховую достает свою из тумана, улыбается: ну где моя внучка Анна?

Излом Мясницкой, Чистые пруды, привет, Москва, спасибо за труды, за детский мир для заплутавших взрослых. За то, что мы считаемся опять с тобой, с собой, и выходы 3-5 нам нынче по карману и по росту.