Стихи

Аля в новом платье идет по улице, по Луганску открыла огонь весна. Мама Али ласково ей любуется, мама знает — завтра была война…

Решетки на окнах комнат, которых нет. Замки на дверях, в которые не стучат. Мама, родная, если ты веришь мне, просто коснись крылом моего плеча…

Я ирландец, пьяница, балагур, каламбур, оранжевый громкий смех. Я не сдвинусь с места, хотя могу, потому что место держу в уме…

Доктор, тушите свет, мне мешает ваш синий шарф. В ваших стальных глазах отражается этот шелк. Доктор, мне хуже всех, у меня умерла душа, я искал для неё любовь, но все ещё не нашёл…

Мы теперь одни из многих, потеряли — не найти. Нет из города дороги, кроме нашего пути. Ускользнули, улетели, только вера подвела. Берега одной постели, лодка есть, да нет весла…

Вот он умер уже, а ты его любишь, любишь, носишь внутри, голубишь, качаешь, холишь, терпишь тупые схватки, от острой боли просто становишься тише, но не рожаешь…

Какое солнце ложится в воду, какие тени идут по дну. Я изменяю свою природу— мне нужно плавать, но я тону…

Смотреть на клетки, кричать беззвучно, в окно бумажное биться лбом…

Свинцовое море, военное время, знакомое имя. Сквозь выстрелы — голос, твоя похоронка, медаль за отвагу. Я больше не спорю, стреляя в упор и сражаясь с другими…

Твои ночные аэропорты, такси, гостиницы, визави. В них бьются тексты другого сорта, захочешь выпустить — позови. Сюжет известен, портрет фактурен, удар — и слово летит из рук…

Видишь мох на камне, и дерево под ногой, видишь сквозь людей и мимо летящей пули. Это кто-то мудрый сделал тебя другой, чтоб тебя не узнали, не выпили, не вернули…

Нынче тост уместен совсем простой, слава богу, что не дрожит рука. Взять бы пленку, сесть за монтажный стол, аккуратно вырезать этот кадр…

Ну давай соберем этот год по кубикам — в пирамиду потребностей и потерь. Понимаем, что счастье никто не купит, но все равно продолжаем его хотеть…

— Папа, папа, ты не видишь, как мы тут терпим. Ты себе придумал кущи, сады и термы. Нас не помнишь поименно, не знаешь в лица. Тебе есть, о чем подумать, чего стыдиться…

Ножкой — еще шажок. Голову повернуть. Смотри на меня, дружок. Девять чужих минут. Песню ли спеть тебе, кланяться ли начать? Раненых лебедей любит закат качать…

Дом казенный, дорога долгая, карта битая, за свободой длится очередь обреченная. Мы на небо, как обычно, пришли убитыми. Нас сжигает жизнь иная глазами черными…

Ни горный мед, ни желтый лист, ни лес в осеннем хороводе не остановят тех, кто ходит на самом краешке земли. Багрец и золото огней прекрасны, но бесчеловечны, один неверный шаг — и вечность…

Где-то в Питере женщина нянчит фото своих внучат, кутает имя сына в платок тоски. Собираются ламы в круг и молчат, молчат. На Ладожском озере старец заходит в скит…

От напряжения внутри все время коротит. Какой-то сбой, неровный ритм, хронический ринит, неяркий свет, опасный треск, брожение в умах. И почему ты жив и трезв, когда вот-вот зима?..

Начинается жатва — октябрь, уже пора. Смерть приходит на поле боя всегда с утра, смотрит по сторонам— собирается воронье. Смерть понимает, что осень из-за неё…

В день, когда выйдут терпение и отвага — было да не осталось на дне ни грамма, — буду ли я упрямо марать бумагу, детально реконструируя панораму?..

Gaudeamus igitur, август, покойся в пламени, женщина, будь желаннее, боль, возрождай уверенней. Осенью все великие — песнями ли, делами ли, шедшие на заклание правят своей империей…

Она пишет очень редко и по ночам: «Как проходит лето, пора перестать молчать, я уехала на море, а он скучал, и у нас здесь фантастические закаты»…

Дверь закрыл и ждешь за ней сам не свой, и молчишь в ответ, и не знаешь, выйдешь ли. И стоят штативы, шумят листвой, это лето снимают на длинной выдержке…

Утро стартует в пять, такого не было никогда, особенно в августе — месяце переспелом. Время дегустировать вина и города, уезжать туда, где женщины и вода, но я ничего из этого не успела…

С этого берега все по-другому видится: мост над рекой играет запретной радугой, у церкви купол расплавится, звоном выльется — птицами колокольными ветер радовать…

А мир — это шарик, что выпустил мальчик из рук, воздушный, смешной, беспокойный игрушечный сон. Ты так ничего и не понял, мой огненный друг, ты так и не знаешь, как можно дышать в унисон…

Со мной выживают отчаянные любовники, а кто умирает — на выход идет с вещами. Вон кто-то стоит обнаженный на подоконнике, смеется, когда его пламенем освещает…

Каждый раз ты приходишь мудрей и старше, говоришь спокойней, смеешься легче, своим взглядом снимая с меня, уставшей, все, что было брошено мне на плечи…

А в реке твоей отражаются облака, вместо слёз в глазах — небесное молоко. Почему наша пауза так отчаянно глубока, почему меня уносит так далеко?..