Стихи

По берегам вечерами горят костры — беглые греются и проклинают белых. Песни поют о свободе, поют навзрыд, была бы здесь мать, она бы такие пела…

Порт превращается в цирк, в восточный базар и праздник. Моряк, не видевший моря, в воде не тонет. Все, что мы отнимали у Бога, вместилось в фразу, с ней переспал весь город, имен не помнят…

Узнавать своих по крови да по породе, счастье острое припрятывать в голенище. У нее тропа лежит, где народ не ходит, где скот не бродит, где зверь не рыщет…

Это пути познания, это пхова, дорога в Чистую Землю, в поток эфира. Новое лето от Рождества Христова, от сотворенья мира…

А старик бубнит: «Ты зачем живешь?», я сочувствую старику. У меня есть ребенок, обрыв и рожь, я держу его, как могу, мне нельзя уходить, мне нельзя не жить, я прописана у черты…

Говорю тебе, мир, говорю тебе, будет Рим, солнце, льющееся на площадь, балкон под ним. Церковь Санта Мария Маджоре, и мы внутри, и над каждым туристом нимб. Квиринал, Палатин, Капитолий — холмы холмов…

Я сижу в этой башне вечность, а может, час. В черном озере меч и чайки о нем кричат. Нам беречь бы друг друга, радовать, выручать. Где ты, Мио, мой Мио? Сейчас догорит свеча…

С каждой весной становишься все резонней, настойчивей, резче, заходишь к Нему без стука, говоришь: «Объясни, зачем это было — зима без звуков…

Ты горизонт мой, небо моё и сила, темные древние камни, прибоя шум. Я никогда ни о чем тебя не просила. И вот теперь — прошу. Видишь ее, скользящую между строчек, между стволов идущую наугад?..

Сколько в нас еще останется городов, сколько их дорог наш шаг разобьет на рифмы? Я в твоих руках упрямлюсь гитарным грифом, я держусь тебя до дрожи внутри ладов…

Что тебе нужно? Коня, полцарства, царскую дочку, ее подруг? Ты по утрам говоришь мне: «Здравствуй» и начинаешь свою игру. Звонкой свирелью, апрельской трелью, ласковой песней в моем дворце…

Мой хороший, я знаю, мучительно длится оттепель, открывает нам клетки, к солнцу пытаясь вырваться. Если были другие — они умирали до тебя. Если будут другие…

Нет ничего, кроме вечного бега, говорит он, рисуя круг, море впадает все в ту же реку, синица не ест из рук…

Никогда не проси забвения, никогда, не буди этот ветер, спящий среди пустынь…

Это не было в марте, не было нор и кролик в них не нырял, Алиса не распахивала окно навстречу ветру и фонарям, мама не запрещала гулять по крышам, талый снег не топил подвал…

Первый поймет, вторые напишут: наше. Женщина держит весы, над ней пролетает птица…

Я мост, соединяющий берега. На одном берегу храм. На другом берегу мир…

О чем говорит мне март, идущий за високосным? Говорит не сходить с ума, не задавать вопросов, говорит, ступай себе мирно своей дорогой, чужого добра не трогай, притворись юродивым, вырядись идиотом…

Ты помнишь меня на горе над заливом, чернеющим где-то внизу? Расколотый надвое танкер небесный теряет тягучую нефть, и всполохи делают это священным, земле предвещая грозу, и кажется, нежность наполнена гневом, и нежностью высушен гнев…

Белый уходит с черным, хотя о чем я. Были ручными, вымерли, одичали. В этом такая чистая обреченность, отчаянье высшей пробы, пути печали…

Опаленный вереск да черный мед у меня внутри. Страх костра твоего набатом в висках стучит…

Каждый пастырь строг, каждый бес строптив, каждый путь лукав. Не успею в срок, не приду простить, не найду лекарств. Открывает дверь, не скрывает ран, не умеет врать…

Вот река моя сочится, снимает швы. Разошелся берег с берегом, выжал боль…

Вспомни: мы были в пустыне, искали путь плакал кимвал звучащий, звенела медь. Пока вы молились, я находил тропу, я возводил вам город среди камней…

Мы сидим на самом краю, пригревшись, мы у Него в руках. Мы бежали через ноябрь к марту и обогнули шар. На двоих у нас есть беспокойный компас и с десяток дорожных карт. У меня — очки и смешная шапка, у тебя — разноцветный шарф…

Весна для выживших. Из выцветших палат, из рукавов больничных коридоров мы тянемся за дозами тепла, слабее слов, прозрачнее стекла, мы покидаем сумрачные норы…

Я ждала ее, она ко мне приходила. Садилась у изголовья, смотрела жадно. Во мне выцветала кровь, вырастали жабры, мне снились донные рыбы и крокодилы,

Так не пойдет. Упрется и не пойдет. Будет стоять упрямо и обреченно, смотреть, как в цветах твоих созревает мед, как этот мед собирают чужие пчелы…

Мне скоро тридцать, мама, давай подумаем, как нам было. Как крепко ты никогда меня не любила, как страшно не скучала и не боялась. Я твоя обреченность, мама, твоя усталость…

Он говорил: «Плыви», и она плыла. В окне было море, черное, как смола, и в этой смоле застывшие корабли видели землю во сне, не узнав земли…