Стихи

А сила твоя не в том, чтоб меня ломать. И правда твоя не в том, что тебе казалось. Из трех твоих женщин с тобой остается мать, которая никогда тебя не касалась…

Говоря со мной, не слушать другого голоса, обещая мне, не помнить других имен. Вы живете здесь с указанным сроком годности, в каждом прячется до срока и яд, и мед…

И опять ты молчала. А я была, словно Мунк, один обреченный жест, один невозможный крик. Я стояла напротив тебя и думала: почему здесь так холодно, если столько внутри горит?..

Нас накажут покоем, но все повторится опять. Мама даже не знает, во что мы ночами играем…

У нее в глазах зеленеет лес, затаилось озеро в сердце чащи и прохлада тянется по земле, и становится холодом настоящим. И поют русалки, почуяв ночь, и шумят деревья, беду скрывая…

Не ходи за мной, дороги мои молчат. Закрывают ставни вечером старики. Не ходи за мной, не трогай моей руки, я отчаянно строптива и горяча…

Я вернулся с фронта и снова иду на фронт, мои дни не имеют смысла, помимо боя. Наше общее небо — мирное, голубое, палисадник и черемуха у ворот…

Ты пришел в меня, ворота открыв ключом, что принес тебе однажды седой монах. Он сказал тогда, что я — это божий чёлн, что в меня таких как ты достают со дна…

Других учили говорить разноголосые столицы, коварные императрицы и убиенные цари…

Родиться сейчас еще раз — это совсем не страшно, схватками ночь наполнить, выдержать первый бой. И появиться сразу в белой мужской рубашке — чтобы дышало тело, пахнущее тобой…

Когда мое море стынет где-то в чужих руках, когда мои песни кому-то поются всуе, я делаю вид, что не знаю об этом и не понимаю, как рушится равновесие наших судеб…

Эротика рук неподвластна затворам камер, мембранами микрофонов неуловима. И тишина, разомкнутая руками, становится беззащитной и уязвимой…

Ну, давай, ударь меня, что ты медлишь? У тебя от ярости скулы сводит. Парки бросили нить, распускают петли — нынче теплые шарфы не по погоде…

Почему за окном аномальный плюс, а внутри абсолютный ноль? Что меняет точка отсчета, да и есть ли она вообще?

Из чего состоит это все? Из звуков — телефонных звонков да случайных песен. Кроме звуков нет признаков, что друг другу мы важны, что я тебе интересен…

Год подходит к краю со всеми, кто собран в нем. Прыгнет — не прыгнет — гадают внизу зеваки. Белая пыль клубится под фонарем, слепые в ней видят знаки…

Сколько вас, решающих, как мне жить, что мне делать, кому присягать на верность? Быть своей, оставаясь среди чужих, стало делом слишком обыкновенным…

Все дьявольски наоборот, и даже дьявол озадачен, поскольку високосный год весь замысел переиначил, и отменен конец времен…

Попытка понять Его замысел безрассудна. Так может, пора успокоиться и поверить?..

«Ты о ней ничего не знаешь», — бормочет разум. Задает вопросы, которым в границах тесно…

Это его жена, у его жены нервы напряжены. Она снимает пальто, обнажает плечи. «Вот, — говорит, — так легче»…

Кто нас пишет, кто нас сводит, из разных стран собирая, как четки, нанизывая на нить? Я слежу за тобой, смотрю, как твоя игра заставляет меня волноваться и говорить…

Понимаешь, нет времени ныть, заставать врасплох самого себя, распластанного без сил…

Они вслушиваются в речи и всматриваются в лица, ходят кругом или чертовым колесом. Они бродят по городу, ищут — в кого б вселиться, чтобы этот кто-то утратил покой и сон…

Люди уходят, и я выключаю свет. Темнота моя заполняет пространство комнат. Так уходят в сумрак или впадают в кому…

Я пишу тебе часто, а что еще остается, если я одинока и ты, говорят, один. Вот мой сын подрастает, однажды он улыбнется и попросит: «Можешь больше не приходить»…

Реки становятся глубже и полноводней, дорога покорно ложится под колесо…

Ты стегай их плетью, пока не порвется плеть — что их кровь тебе, вцепившемуся в поводья? Твои кони научились тебя терпеть, их и смерть твоя теперь стороной обходит…

Сонатой Доницетти оплетать измученные пальцы пианиста, рассеиваться в воздухе, как выстрел, и оседать на бархате листа…

Когда мы просыпаемся с тобой в далеком городе, стоящем на холмах, и за окном темно, и только бой часов напоминает о часах…