Стихи

Нежность в том, чтобы слушать, как ты ходишь по магазину, выбираешь что-нибудь к ужину, дышишь в трубку, спрашиваешь про мидии или рукколу…

Когда ты входишь в кухню, распахнув сезам халата шелковой прохладой, я замираю, вглядываясь жадно в запретную чужую глубину, я составляю карту бытия с тобой, в тебе…

Испытывая сердце, не забудь, что есть предел любому механизму — пружины, шестеренки, линзы, призмы…

Мне пишут женщины, тягучие, как мед, горчащие осенним разнотравьем, мне пишут женщины, которым ты не равен, и каждая, играючи, возьмет меня в свой плен…

Глухонемые дети, никогда не ведавшие речи, напряженно молчат в сетях, страницах, проводах, пока чужая речь не обожжет их…

Если пишется книга, то я переплет ее, береста, небеленый лен, раскаленный камень…

Я не выдержу долго на голом энтузиазме, неприкрытых чувствах и обнаженных нервах. Я говорю тебе «здравствуй», но в этом «здравствуй» слышится неуверенное «наверно».

А мы уже там, за чертой, чтобы ни говорили о рубежах, как бы нам ни хотелось ужиться и удержаться, мы уже за чертой, и некуда убежать, если шансы и были, теперь не осталось шансов…

Все изменится, изменится неизбежно, и не выдаст ни жаркий выдох, ни резкий жест, если нас представят спящими без одежды на каком-нибудь затерянном этаже…

Много званых, да мало избранных, в этом соль, но она горька. Задевают друг друга избами два беспомощных старика…

Во мне умирали женщины, это было похоже на долгий сон, на часы разлуки, я помнила имена, голоса и руки…

Они спят в пещере, и я берегу их сон. Я берегу их сон. Они малые и большие, но все похожи друг на друга — кареглазы и смуглокожи, их дыханье осыпается, как песок. Они спят в пещере…

Мы друг друга не выбирали, не шли по следу. Нам вручили азбуку Брайля, и мы ослепли…

Все, что есть в обозримом будущем — снято нашим настоящим в режиме нервного напряженья. Я плохой сценарист, и я знаю, что будет дальше…

В августе каждый из нас несносен, каждый наполнен грозой и жаром…

Я бы хотела носить в себе часть тебя. Носить в себе часть тебя. Знаешь, как происходит счастье: однажды утром ты понимаешь: мир — это просто утварь, усталые книжки спят, и игрушки спят, и город, и небо…

Это август, его понимают сады и птицы, понимает берег, поднимающий выше реку…

Наступило время ноябрьских бабочек на траве. Луна звучала как гонг, хотя не являлась гонгом. Я учился видеть истинный смысл вещей, находить ответ…

Причисляясь к поэтам, не быть поэтом — парадокс, освоенный мной вполне. Да, я сплю со стихами, но я при этом просыпаюсь верной…

Я пропустила жизни сквозь этот год, прошедший под знаком борьбы за твое решенье. Сопротивляясь источнику напряженья, преодолев мучительный перегон, остановившись под августом, где в тени столбик термометра выше своей границы, я собираюсь просто освободиться…

На безымянном правой я носила его кольцо. На безымянном левой — ее колечко. Когда мы с тобой расстанемся, будет нечего отдать тебе…

— Мама, кругом вода!
— Да, мой хороший, да, там, под водой, беда, под водой искрят оголенные провода…

Не хочу. И нежелание совершенно — золотым сеченьем, с точностью эталона создаю себе важнейшее из решений — не искать улитку, ползущую вверх по склону…

Невнимательный школьник пишет «вместе» через пробел. Мы попадаем в пространственно-временные отношения…

И мы едем с тобой уверенно в никуда, ибо сотни дорог не приводят к единой цели. И меняются лица, рушатся города, по словам идет тишина, по следам — вода, и понятно, что мы у Господа на прицеле…

Вот она стоит у воды, и на коже ее песок, по воде плывут корабли, проплывают чайки, в доме на берегу исчезает сон, закипает чайник…

Мы меняемся местами. Когда устанем, мы замрем друг в друге — не умножая жалоб. Я люблю тебя любовью дамасской стали…

Все по воле Его, а значит, по нашей воле, ибо в Нем нас больше, чем тех, кто Его не знает. Каждый день наполнен нами, как алкоголем. Это лето Господне, оно происходит с нами…

Я говорила с тем, кто мог бы меня купить, но не потратил, в сущности, ни гроша. Я говорила с тем…

Знать о твоей агонии, но не сметь ей вторить, пока не чувствуешь изменений…