Стихи

Сорок восемь часов до лета — иди, пылай, выжигай напалмом, все, что мешает видеть, как она исчезает, волю собрав в кулак, попрощавшись с тобой — на русском и на иврите, на арабском…

В невесомости словам не осталось шанса. Одиночество неминуемо…

Склон обрывая, мы пальцы сбивали в кровь, мир становился отвесным и каменистым. Кто из нас был сорвавшимся альпинистом? Мягкую землю каждому приготовь…

Да, черт возьми, вот так и никак иначе. По-другому не получается, не поется. Или я притворялась немой, или ты — незрячим, но теперь нам обоим за все это воздается…

Он выходит на берег в сумерках, где-то в начале мая. Не расчехляет удочки, не заботится об улове. Обещает не думать, ловит себя на слове…

Они связаны швартовым в один портовый безымянный город, спрятанный в полумгле. В этом городе давно ничего святого не осталось, кроме кладбища кораблей…

Утро в росе на солнечной полосе, птицы над лесом с песнями гнезда вьют. Лису сказали, что приручают всех, избранных — приручают и предают. Лис истомился, ждал — ну скажи, когда?..

Тут громко и яростно, кровь и пыль, чужие знамена летят под ноги. Зенит. Горизонт начинает плыть, над пыльной дорогой… Мои дороги совсем не похожи на те, что ты привык измерять, не спеша, шагами…

И отныне мне не страшно услышать «нет», потерять тебя и снова остаться нищей. Так из дома уезжаешь на пару дней…

Если кончиком языка провести по нёбу, мое имя сорвется с губ, как случайный вздох. Мое имя — глина покорная, из нее бы мы лепили нежный лепет, любовный вздор…

За окном апрель — черноглазый турок — обещает холить да целовать. А внутри такая температура, что невольно плавишься на слова…

Мы смотрим на воду вместе, залив еще по-зимнему чист и кажется бесконечным. В кафе нам приносят книгу, в которой счет кофейным зерном рассыпан на чет и нечет…

Один произносит: у нас подрастает сын. Он слишком похож на меня, чтобы быть твоим. Мы будем жить вечно. Вот, я завел часы. Утром поговорим…

Мне все кажется, Бог живет высоко в горах… Расскажи мне, что тебе видится с высоты? Я иду к тебе, научи меня не остыть. Я боюсь тебя, помоги мне не слышать страх…

Он изнуряет бессонницей одержимых — мартовский ветер, восточный весенний ветер…

Если тебе надоест дорога, можешь сойти с пути. Стать собирателем терпких ягод или седым вождем, жить на окраине леса, слышать ястреба, что летит туда, где никто ни о ком не знает и никого не ждет…

Ты только представь: я буду ее любить — ее, что сумеет услышать меня весной. Снег исчезает, как будто снимают бинт, земля проступает, и тает последний слой…

Я пойду туда с тобой или без тебя, потому что я решила туда пойти. Передай привет ребятам, таких ребят мне уже не повстречается на пути…

Первым всегда просыпается чуткий слух. Где-то упала капля. На глубине трава начинает себе пробивать тропу — из-под земли, насквозь прошивая снег. Снег исчезает, водой расходясь по шву…

Когда наступает утро на тонкий лед, его покрывая причудливой сетью трещин, меняются звуки и оживают вещи, и кожа теплей становится под бельем, под шелком и кружевом…

— Да, господин мой. Да, моя госпожа.
За меня заплатили сто тысяч на Sacra via…

Глубина, глубина — подо мной, надо мной, во мне. Я ныряю за жемчугом, жемчуг лежит на дне. Ничего, кроме моря, нет…

Появляется он. И ты по ночам не спишь. Я тебя берегу, его не пускаю в дом. Только на этот раз я чистейший спирт, хотя правильней быть, как прежде, святой водой…

Встречаются четверо. Делятся пополам…

Её от меня отделяет дверной проем. Она замирает в нем, она остается в нем — в него прорастать пшеничными волосами…

Вечерами включают лампы дневного света, продлевая агонию, не отпуская в мир. И бесстрастные тени ходят за нами следом, заставляя друга друга чувствовать не-людьми…

Он просыпался медленно, тяжело, кутался в одеяло, наполнен дремой, но холод уже вонзался ножом в живот, холод пустых квартир, нежилых районов…

Там, подо льдом, остывает дом, оставленный нами дом. И все происходит над ним, пока он на дне…

Переломы зимы заживут к весне, перестанут болеть на дожди и ветер. Я люблю тебя там, где растаял снег, за который мы оба с тобой в ответе…

Я обнулю все счетчики через час. Время на паузу, память в перезагрузку, по умолчанию — двадцать восьмое, русский язык, на котором труднее всего молчать…