Тексты

Предположим, ты приезжаешь в Германию, в какой-нибудь Аугсбург или Майн, говоришь им «где туалет?» и «который час?», а больше не можешь сказать ни слова — проклятье не понимать тебя повсюду сопровождает, смеется из-за плеча…

Сквозь ушко — слава иглам твоих колоколен — я пройду, если скажешь: «Веревочка, вейся». По другим адресам дух неволен и болен — то ли сам идиот, то ли путают бесы…

Удается думать, что все идет не своим, так чьим-нибудь чередом. Астроном наш — истинный идиот, к счастью, невнимателен и ведом…

Двадцать восемь дней я танцую для вас, и вот наступает двадцать девятый, и полон зал. Скоро Ирод придет, а брат его не придет, будет пить народ и будет молчать народ, будет делать все, что ты ему приказал…

Через год фэйсбук напомнит тебе о том, как за пятым перекрестком менялся тон, за кольцом теплели ладони, рождался смех, а за городом ты, наконец, исчезал для всех…

В этих тесных кафе, где на стенах дешевые фото, где случайные мы заполняем вечерние ниши, судьбоносные вещи становятся выцветшим фоном, и последнее слово на фоне считается лишним…

Теорию расширенных зрачков доказывать, держа тебя за горло, смотреть, как дым плывет, лежать ничком, мы голые, над головами город, мы эмбрионы в космосе его…

Освободясь от тишины в желанной точке невозврата, мы так с тобой напряжены, что ничего уже не надо: ни ослепительных страстей, ни беспросветного безумства…

На изломе чужого берега мы подобны бесплотным призракам. Наша внутренняя истерика очевидна по внешним признакам…

Пахнет деревом, мхом, костром, земляным нутром, чёрным стволом, железом и серебром, ведьминым сном, холодным болотным дном, пахнет одним и пишется об одном…

Когда ты мне позвонишь /пожалуйста, не нужно этого, к черту связь/, я буду в город вгрызаться с жадностью, его окраинами давясь…

Все, во что мы с тобой однажды не доиграли, отольется грозой и станет знакомым спектром. От Нью-Йорка до нас целый свод нерушимых правил, я их нарушаю по километру…

Который год под огненным дождем идем с тобой и от себя идем, гало-эффект, причудливые тени, фонарь-аптека-улица-ступени…

Наступает Самайн, священна его пора, запирают ставни, детей укрывают сном. Дни Безвременья, время тёмное, Кром Круах по ночам с холма спускается в мир иной…

Что за племя такое, родился себе на горе, получил язык в наследство непостижимый. Он с утра застревает в горле, из дома гонит, не терпит твоих ужимок…

Нам и думать нельзя с тобой ни о чем таком. Интеллект, этикет, дресс-код, боевой заряд. Мы владеем одним таинственным языком, на котором даже люди не говорят…

Город моря не знал и был безнадежно зол, вместо шлюх портовых испытывал старых дев. У морского дьявола был здесь иной резон — вышло так, что в море ему не осталось дел…

Сколько раз мы ходили с тобой вдвоём по тропе, огибающей водоем, фонарями скрепляющей ровным швом моё сердце с тканями твоего?..

Никогда не води меня в чертов дом моей памяти, странствующей изгоем. В общем прошлом, измученном и седом, дышит сад между Небугом и Агоем, дышит лестница, в судороге перил обессиленно бьющая свод чердачный…

Под Ла-Маншем одиннадцать долгих лье, но куда бы на север ты ни бежала, наша общая нежность, луна во льве, засыпает на склонах Килиманджаро…

Этот путь опять приведет на юг, где искусство войны и огонь в руках. На войне я не о себе пою — обо всех, оставленных в дураках…

Пространство вариантов, объектив, из внутренней монголии в Тибет, все ищешь перспективу отпустить, но фокус в том, что фокус на тебе…

Я умела сказать, как скор колокольный спор, как выходят окна на ГИТИС, а дверь — во двор, как не пойман словом мой самый желанный вор, что вот-вот начнет молчать по ночам о чем-то…

Так бывает всегда — перед воздухом, перед прыжком, перед веткой высокой, осокой укрытой от взгляда. Это снизу приходится все то ползком, то шажком, а когда полетишь, никого опасаться не надо…

Будет острее острого, это ясно, в прорезях дня нам станет чертовски тесно, если спасаться цветом — то лучше красным, если спасаться словом — то неизвестным…

На твоей груди и рука Мирьям, и привычный крест обретают вес, через час десятое сентября станет просто листьями на траве, через час число потеряет чин, отпусти его, обойдись без жертв…

Девушка, дайте пробирку, добавьте лед, позовите самого старого астронавта. Моя кровь отрицательна, время ее не пьет, в ней вода морская — соль, темнота и йод, пусть попробует — ни капли земного завтра…

Перекресток держит дороги мира вопреки наклону земной оси. Мы заходим в бар к старику Тахиру, здесь всегда найдётся холодный сидр…

Не пора ли заговорить? Опадают листья, отпевает ветер оставшихся в летних водах. А у тех, кто выжил, нынче повадки лисьи, эти дни покорились, отчаянно удались им, каждый праведный каторжник вырвался на свободу…

Только мы и знаем, что происходит здесь — под покровом ночи, под масками городов. Мы одним прицельным словом сбиваем спесь с тех, кто в этом тексте еще наломает дров…