Тексты

Внизу, в колодце улицы, пожар 

Внизу, в колодце улицы, пожар 
движения, от искры светофорной 
вдруг вспыхнувший, и всполохи от фар 
ползут по стенам, принимая формы…

Небеса, чудеса, паруса — вранье…

Небеса, чудеса, паруса — вранье. Он ушел в это плаванье без нее, бороздил моря, напивался вдрызг, каменел, черствел от соленых брызг.

Прикасаться и целовать…

Прикасаться и целовать нынче тянет неудержимо. Я под кожей ищу слова, как геологи ищут жилу, в шхерах ладожских гнезда вью, обнимаю живое жадно, я свободу себе пою от всего, что меня держало.

Ангел приходит в Харвиа…

Ангел приходит в Харвиа — мягкость клевера, листьев шелест, рюкзак — гранитная круча, подошвы — стоптанный перешеек, плащ в пыльце, крылья в радуге, нимб в потайном кармане, к нему навстречу духи идут и маги.

Какая странная свобода, какая древняя тоска…

Какая странная свобода, какая древняя тоска, мы продолжались — род за родом — но не умели отпускать. Мы все тянули — время, жилы, тугую лямку вечных бед. Скрипели все, покуда живы, не для охоты, для наживы, брели, покорные судьбе.

Свобода, высота — да будет так…

Свобода, высота — да будет так: спина окаменевшего кита, великая не Ладога, но лодка, и мы лежим в ней, маленькие, — ловко устроенная кем-то красота.

Кадры сыпались крошкой каменной

Кадры сыпались крошкой каменной, стали теплыми и большими. Все зависит от функций камеры, мы снимаем в ручном режиме. Солнце ставит на пленке оттиски, отмечает, во что играли, юный рыцарь капризной оптики отправляется за граалем.

Не Москва, а платоновский котлован

Не Москва, а платоновский котлован, я хочу облечь эту боль в слова, ничего у меня не выходит, мама, нет причины переживать. На каком рубеже да какой ценой, мое время каталось по кольцевой, заблудилось в выходах, извернулось, а с изнанки больнее, чем с лицевой.

Ее дед — говорок, махорка и пряный мёд…

Ее дед — говорок, махорка и пряный мёд, орден ему не давит, деревня ему не жмёт, вьётся за каждой юбкой, хохочет, смакует дым. Забирай, говорит, как хочешь, но лучше бы молодым.

Приходите, я делаю вкусный кофе

«Приходите, я делаю вкусный кофе, на одной из улиц стоит мой кофейный домик. Я кофейная фея, правда, смотрите сами». Я смотрю и вижу девочку с чудесными волосами, с розовыми волшебными волосами, с июньским солнцем, танцующим на ладони.

Наконец она возвращается

Наконец она возвращается из иных, недоступных взгляду, сказочных городов. Разбирает вещи, ставит на полку сны, наполняет холодным воздухом спящий дом.

Мир изнывает — июньской прелестью измучен, выжат до дна и дат

Мир изнывает — июньской прелестью измучен, выжат до дна и дат. Когда-то Лила пропала без вести, отец и мать разучились ждать. Исчезла — не обронила весточки, живая, мертвая — кто бы знал. В окно черемуха тянет веточки, цветет, дурманит, лишает сна.

В карельских болотах, в рассветной росе…

В карельских болотах, в рассветной росе, олени сейчас переходят шоссе — мохнатые темные горы. Пожалуйста, сбрасывай скорость. Два наших оленя, в которых живут и духи веков, и фантомы минут, и бубнов протяжные песни — ступени невидимых лестниц.

В наших цирках черно

В наших цирках черно, но мы ходим смотреть, как прожектор беззубый жуёт темноту, и, уменьшившись сердцем на добрую треть, совпадаем с лучом и бесчинствуем тут.

А было так…

А было так: не признанный в вагонах, сквозь перелески, с солнечным щитом шагал наш бог в пространствах заоконных, и мир был домом или миром — дом.

Как святой отец на острове Коневец

Как святой отец на острове Коневец, преподобный старец, отшельник, седой мудрец на вечерней заре умирать приходил к воде — душу отдать, навсегда отойти от дел.

Лэсси Хэмпсток просыпается наверху

Лэсси Хэмпсток просыпается наверху,
говорит луне: выключайся, уже пора.
Я в саду убираю тряпки, гнильё, труху,
жду, когда она позовёт меня поиграть.

Между моим должна и моим могу

Между моим должна и моим могу холодное море, деревья на берегу — белые кости стволов, оловянный мыс, это все навсегда про любовь, это все — не мы.

Имя ей было Алая

Имя ей было Алая, ко мне она приходила обязательно с чем-то острым — осколки, кинжалы, стилос, осторожно переворачивая страницы, проводила по коже, смотрела, как жизнь струится.

Ты не знаешь меня, пока ты со мной знаком

Ты не знаешь меня, пока ты со мной знаком о погоде, природе, обыденным языком, ежедневным трепом, бессмысленной суетой, мне неважно, кто ты, ты знаешь меня не той.

Я тебя породила, я тебя и убью

/Я тебя породила, я тебя и убью/ слово даст фору и пуле, и воробью, всему, что летает, всему, что имеет вес, слово — иголка, сокрытая в голове.

Там на юге были поля, поля…

Там на юге были поля, поля, горизонт, измученная земля, хутора, станицы, страницы дней, бесконечность черты, пустота за ней.

У тебя ошую — река Иртыш, одесную — река Ульба…

У тебя ошую — река Иртыш, одесную — река Ульба. Столько лет я летаю, а ты лежишь, как лежит у воды рыбак. Смотришь в небо, былинку зажав во рту, держишь руку под головой. Ждешь, когда я спущусь и к тебе приду, словно не было ничего.

Ручная кладь, иллюминатор

Ручная кладь, иллюминатор, укрыться пледом, слушать джаз — нам больше ничего не надо, все предначертано для нас, как будто бог, большой и нежный, нам стал приятелем в пути. Нас больше ничего не держит, и мы легки, и мы летим.

Здесь все приобрело оттенок хны

Здесь все приобрело оттенок хны, 
да хоть бы так навеки и осталось. 
Его агония /читай: моя усталость/, 
отсутствие сценариев иных.