Тексты

Позвонить бы тебе в предрассветный час

Позвонить бы тебе в предрассветный час, заорать: «Просыпайся, какого черта? Без тебя здесь не существует нас, мир — слепая снежная пелена, бесконечный белый на вечном чёрном».

Не было этого странного города

Не было этого странного города — южного полюса в вечной глуши, ни октября, ни гортанного говора в шарф, предназначенный только душить, не было губ, прикасавшихся медленно, черных перчаток, подъездов пустых. Дымное, долгое, тусклое, медное — я и не вспомню, курила ли ты.

И сходит Свет, а раньше — исходил

И сходит Свет, а раньше — исходил из каждой поры, трещинки и щели, был заперт кем-то у меня в груди, и бился там, и требовал прощенья.

Улетает лепесток на восток

Улетает лепесток на восток — взять билет в один конец за восемь сто, сдать проект, отправить акт и выйти в ночь, кто иной летел бы так? Никто иной.

Где наши хилтоны, сонные мариотты

Где наши хилтоны, сонные мариотты, балконы с видом на горы и побережье? Я пытаюсь тебя найти и не помню, кто ты, и как мы срастались телами, кохая нежность.

Старуха, собирающая кости

Старуха, собирающая кости, глядит на небо: кромка выцветает, и облака плетут седую косу над все ещё знакомыми местами, песок с обрыва вьётся тонкой струйкой, вечерний ветер крутит пыль и листья, старуха выпрямляется, как струнка, в ней волчья стать и осторожность лисья.

Мы были изюбрями, верочками, котами

Мы были изюбрями, верочками, котами, ракелями напрочь, выходящими на татами, на ринги, разборки — до кровавого стихомяса. А потом научились бессмертию и — смеяться.

Серое с примесью острого и сырого

Серое с примесью острого и сырого, шершавое и прохладное под ладонью, если я говорю бордовым — грядет дорога, если сгущается синий — дорога к дому.

Как качалась лодка в зарослях, в камышах…

Как качалась лодка в зарослях, в камышах, как лежал младенец в лодке, зарей дышал — серебряной утренней да золотой вечерней. Как он был ничей, а стал непременно чей-то

Почему улетают лучшие?

Почему улетают лучшие? Расскажи мне. Почему умирает тело в ручном режиме, не срабатывает ни автоматика, ни защита, что такое в нашей прошивке и кем зашито?

На экране пять ноль восемь…

На экране пять ноль восемь, за окном — знакомый вид. Ясно чувствуется осень: в сердце, в городе, в любви. Сон охотников пещерных, кем-то сброшенных с пути, дышит холодом священным, упрощенным до квартир.

Говорят, стихии знают, кто ты есть

Говорят, стихии знают, кто ты есть. Говорят, на каждом метка и печать. Я всегда иду к костру сквозь этот лес — перед пламенем честнее отвечать.

А мир сквозь сетку гамака…

А мир сквозь сетку гамака не изменяется, пока не начал медленно качаться. А как начнёшь — все станет частью движения — и облака, и острова, и камыши, и чайки белая кривая, запоминать не успеваешь, но жадно требуешь прожить.

Внизу, в колодце улицы, пожар 

Внизу, в колодце улицы, пожар 
движения, от искры светофорной 
вдруг вспыхнувший, и всполохи от фар 
ползут по стенам, принимая формы…

Небеса, чудеса, паруса — вранье…

Небеса, чудеса, паруса — вранье. Он ушел в это плаванье без нее, бороздил моря, напивался вдрызг, каменел, черствел от соленых брызг.

Прикасаться и целовать…

Прикасаться и целовать нынче тянет неудержимо. Я под кожей ищу слова, как геологи ищут жилу, в шхерах ладожских гнезда вью, обнимаю живое жадно, я свободу себе пою от всего, что меня держало.

Ангел приходит в Харвиа…

Ангел приходит в Харвиа — мягкость клевера, листьев шелест, рюкзак — гранитная круча, подошвы — стоптанный перешеек, плащ в пыльце, крылья в радуге, нимб в потайном кармане, к нему навстречу духи идут и маги.

Какая странная свобода, какая древняя тоска…

Какая странная свобода, какая древняя тоска, мы продолжались — род за родом — но не умели отпускать. Мы все тянули — время, жилы, тугую лямку вечных бед. Скрипели все, покуда живы, не для охоты, для наживы, брели, покорные судьбе.

Свобода, высота — да будет так…

Свобода, высота — да будет так: спина окаменевшего кита, великая не Ладога, но лодка, и мы лежим в ней, маленькие, — ловко устроенная кем-то красота.

Кадры сыпались крошкой каменной

Кадры сыпались крошкой каменной, стали теплыми и большими. Все зависит от функций камеры, мы снимаем в ручном режиме. Солнце ставит на пленке оттиски, отмечает, во что играли, юный рыцарь капризной оптики отправляется за граалем.

Не Москва, а платоновский котлован

Не Москва, а платоновский котлован, я хочу облечь эту боль в слова, ничего у меня не выходит, мама, нет причины переживать. На каком рубеже да какой ценой, мое время каталось по кольцевой, заблудилось в выходах, извернулось, а с изнанки больнее, чем с лицевой.

Ее дед — говорок, махорка и пряный мёд…

Ее дед — говорок, махорка и пряный мёд, орден ему не давит, деревня ему не жмёт, вьётся за каждой юбкой, хохочет, смакует дым. Забирай, говорит, как хочешь, но лучше бы молодым.

Приходите, я делаю вкусный кофе

«Приходите, я делаю вкусный кофе, на одной из улиц стоит мой кофейный домик. Я кофейная фея, правда, смотрите сами». Я смотрю и вижу девочку с чудесными волосами, с розовыми волшебными волосами, с июньским солнцем, танцующим на ладони.