Тексты

В кухне со стенами цвета берлинской лазури женщина яблоко режет на ровные дольки. Я наблюдаю за ней через призму — и только…

Всё, что кажется важным, — рассыпется в прах и пепел, только это я при встрече и повторю нам. Мы плывем не за тем, что ты видишь в прибрежной пене…

Вбили гвоздь — то ли в темечко времени, то ли в крышку, тишина такая, что впору сойти с ума. Столько долгих дней о нас ничего не слышно, что невольно это учишься принимать…

Моя сложная, что у тебя в окне? Что ты видишь, вглядываясь во тьму? Неприступное лето, Москва в огне, эта пропасть улицы, и на дне пешеходный морок, людская муть…

У Марии Терезии было 17 детей. Это можно забыть, потому что она ни при чем. Мы идем, задыхаясь от счастья, в своей пустоте, где прекрасно соседствуют нынче и ангел, и черт…

Ни лампы, уходящие в тоннель, ни рельсы, проведённые во тьму, ни чёрные подтеки на стене, густая кровь мальчишек на стене, ведущих поезд в стену — на стене, ничто не подчиняется ему…

Скучаю — норма, полная исключений, устаревшая форма неправильного глагола. Милая, ближе. Просто напомни — чей я? Какого черта я здесь и с какого года?..

На постоялых сумрачных дворах, где люди — прах и будущее — прах, где чай остывший отражает вечность и Млечный Путь свою теряет млечность, рассеивая свет в белесый страх…

Все настоящее происходит в деталях и мелочах — в уличных гитаристах и скрипачах, в книгах на Старом Арбате, в улыбке старого продавца — все это умножается без конца…

Калитка скрипнет, пёс поднимет вой. Да что ты брешешь, глупый, Бог с тобой, соседи проследят — распустят слухи. Не дело это — в лес ходить к старухе, и страх, и грех, вернуться бы живой…

От света занимается занавеска, потом стена, и стол, и четыре книги — твоя, моя, поваренная, Господня — на каждой луч: иди, выбирай любую…

Гениальный игрок ловит слово, как мяч, на лету, зная стиль и подачу крученых и резаных строчек. Если я отойду, ты сыграешь в мою пустоту. Но мы все еще здесь — это нас отличает от прочих…

В никуда по МКАДу, вернувшись из ниоткуда, прилетев не в порт приписки, но в град пречистый, торопиться, потому что не веришь в чудо, веришь только осязаемым дням и числам…

Как стальной позвоночник подземного змея, что свернулся кольцом где-то в брюхе столицы, из глубин поднимает Медею, Тесея и сто тысяч имён, не желающих длиться…

Говорят /но еще не точно/, что никто не уйдет живым. Все заканчивается точкой, как отверстием пулевым. Смотришь — край, обожженный алым, обведен, в глубине листа отпечатками пальцев стала наша общая пустота…

Покажи мне плёнку — случайный дар, искаженный свет, обнаженный вечер. Никому запретного не отдай, пусть уходят: здесь поживиться нечем…

Выживаем не мы. Расстояние в тысячу сцен говорит: не сыграешь иного, не слыша душой. Кто не видел лица и того, что менялось в лице, ничего не оставил себе, никуда не пришел…

Граммар-наци из принципа строят из ретроспекций обособленный ряд простых речевых конструкций. Если город — блюдо, то в нем не хватает специй, уезжай быстрее, не торопись вернуться…

Если, помня юность, не встретить старость, навсегда останется, что скрывать. Было время, вместо весны достались: серый мрамор, надпись, сирень, трава…

У марта четыре октавы, попробуй ему подыграть. My boyfriend is out of town — нам все переводят: «Пора». Из тысяч пустых сообщений едва ли найдется одно, в котором мы просим прощенья за все, что случиться должно…

Довести до ручки, а после — расставить точки, все, что должно быть важным, убрать в кавычки. Знай свое место в строю, в пищевой цепочке, если успел поверить — меняй привычки…

Говори о том, к чему подходят издалека, в сумерках цвета топленого молока, в облаке смыслов, неведомых нам пока, говори словами ребенка и старика…

В деле замешаны километры, часы, рубли, продавец с Патриарших, вьетнамцы из Laо Lee, хозяйка собаки, карты, монастыри, если ты вспомнишь больше — не говори…

Мишель Лами снимает кольцо — седьмое (осталось шесть). Кольцу, наверное, лет пятьсот, но больше самой Мишель. На черных пальцах следы луны — серебряные следы…

В Москве февраль, и нищенки в снегу, песок и пепел, сонная Тверская. Как долго я тебя не отпускаю, как слишком быстро отпустить могу…

Ты умеешь стоять под чужим мостом, говорить о сложном, как о простом, обесценивать важное, ждать звонка, быть больней смещенного позвонка, неудобней сумы, тяжелей тюрьмы…

Допустим, так. Но в этой темноте в другой сигнальной, знаковой системе сидят не те, и говорят не те, и все сильней становятся не теми…

Кейт заходит в номер напротив, включает свет, ставит на стол бутылку и ноутбук, открывает шампанское, пишет ей: «Ну, привет», — одновременно в скайп, телеграм, фейсбук…

Обманывая тех, что лучше нас, умеющих писать о невозможном, мы нынче молчаливы, осторожны — не стали разбираться, чья вина…

Я говорил ему: «Бежим, бежим!». А он, как есть, остался — недвижим, не вырос, не уменьшился, не умер. Все то же пьет и добавляет лёд, и лишнего от жизни не берет, но — как всегда — не добирает в сумме…