Тексты

Мне остро — это все, что я могу сказать тебе с обратной стороны луны, дорожной карты, тишины

Месть просыпается утром, обходит дом, в котором игрушки разбросаны по углам.

Вот город, как насыщенный раствор, вбирает нас и в бар, и в разговор…

Проснись, взгляни на холод и дожди, на здания, бредущие сюда, на провода — их взглядом проводить и осознать, что осень — навсегда…

Приходили страждущие, просили не о мудрости, доблести, чести, силе, не о ветре попутном, огне внутри, об одном молились — ну повтори…

Он ищет музыку во всем — в кофейных чашках, в медных крышках, и дерево, и камни слышит, и каждый звук в себе несет…

Все очень странно, более странно, чем положено быть в это время, но вот оно здесь, между нами, храбрится, имеет честь, бывает любезно, встречает, ведет на дно…

Он заходит в бар выпить шот перед долгой ночью, 
собираясь звонить, разбирается на запчасти. 
— Я же знаю, о чем ты молчишь и чего ты хочешь, но я должен быть точным, детка, предельно точным…

Мы вышли из времени, где обитали так долго. 
Мы стали иными, и смотрим минувшему вслед.

Против северного ветра шёл по городу Иуда, вальс осиновые листья танцевали на мостах. Слушай, господи, не надо, я, пожалуйста, не буду, забери свои монеты, я действительно устал…

Октябрь — бармен, он боготворит глинтвейны, гроги, пунши — алфавит используя, как пряную приправу. Он греет красное и тихо говорит о том, что раскрывается внутри…

Мы держимся, чтоб вслух произнести: прости, реальность, прошлое, прости, вас больше никогда не существует. Приходит север, расстановка сил — заливы, сосны, в сумерках висит луна и смотрит на меня живую…

По ком звонит колокол, друг мой, как можно знать, что Господь нам хотел сказать, оставляя знак — улыбки арок, ладони колонн резных…

Со мной происходит истерика или жизнь, энтузиазм, похожий на суицид. Я не держусь, а ты продолжай, держись, чтобы святым отцам не отдать концы…

Расскажи мне, что все открыто, а значит — просто, можно быть собой, не держаться за сжатый воздух, поступать по-взрослому, не притворяясь взрослым…

Не то, не там, не с теми, посмотри на этот затянувшийся ретрит, где все мы повторяем день за днем: не он, не нас, не с ними, не ее…

Вагон идёт над линией воды. Машина едет в сумрачных лесах. Из точки А плывет табачный дым, из точки Б ведут ее следы — дано, найти, послушай, дай списать…

По солнечным квадратам на полу, по шторам, чашкам, зеркалу, стеклу вслед за лучом, опережая луч, проходит взгляд, детали отмечая…

Все должно быть тише тихого — только так. И ни слова о том, какой здесь ангел или мудак, ни скриншотов, ни фотографий, ни смс…

И снова Персеиды, говорят, который год об этом говорят, они над каждым августом горят — не звукоряд, но огненные знаки…

Роза Хутор легко превращается в ротух азор, стробоскопит разум, во всем замечает фразы, ходит вверх по Мзымте, не видит ее пределы. Человек, изыди, просто оставь мне тело…

Четвёртое ноль восьмое, двадцать один двенадцать, на улице ровно тридцать, но к полночи — двадцать восемь. Волна набежит и смоет всех, кто хотел остаться, и не за что зацепиться — никто ни о чем не спросит…

Не каждый бонд станет ярлом, сын, не каждый пойдёт на бой. Смотри на ясень, на нем висит спасающий нас с тобой. Летает ворон, на берегу мы строим другой драккар. А если предателям руны лгут, то горе им, дуракам…

Радость моя, происходит какая-то ерунда. Мы с тобой, не любившие никогда, умеющие наотмашь и от винта, каждую ночь выходим теперь летать…

Эта осень будет совсем другой, золотой от нежности и нагой, сумасшедшей, жаркой, берущей в плен: на скале, на темном земном столе…

А мне говорили: Акела, не промахнись. У дерзких волчат на загривке вздымалась шерсть. Но я не прыгал вверх, я спускался вниз — подальше от ваших сомнительных рубежей…

Ты сидишь напротив и рассказываешь истории, которые сразу сбываются: например, про старуху и ее храм, который она поливает, стоя на белом облаке над цветами и совсем не касаясь земли…

Странно стать чужим, когда ты умел быть частью, когда порознь казалось подобным смерти. Я все жду, когда из памяти постучатся наши строгие демоны — что мы тогда ответим?..

Иные звуки входят в речь меж тем, шипящие — как Фишт или Оштен, и нёбные, вишнёвые от вин, и громкие сонорные любви…

У хранителя времени есть право на третий день. Он зовёт к себе взрослых, отпускает — уже детей, выходит к реке, достаёт калимбу или варган, и смотрит, смотрит, как расходятся берега…