Тексты

Из всех иллюзий я люблю одну: иллюзию подвижного пространства. Когда ты возвращаешься из странствий, но не домой, а дальше — в глубину. Когда идешь из вечной темноты туда, где счет берет свое начало. Для нас такая точка — у причала. Прошло сто лет. Построили мосты.

Саня сидит на облаке, кормит с ладони птицу.
А если голодный обморок, когда я решу родиться?
А если мальчишки выловят, а если посадят в клетку?
Давай я попозже выберу, рождаться теплее к лету.

Все, что нужно знать — спокойствие и смирение,
пороптали — и будет, для всех нас один исход.
Вот лежат имена, и ветер цветов сиреневых
их весной поминает лучше, чем мы — стихом.

Вот он садится на крыльце «Буше», ещё не пьян, но и не трезв уже, и в перспективу Среднего проспекта, прищурясь, смотрит

Не каждый город нам введен под кож-
но этот — нож, и зал прилета — нож,
и набережной ржавое ребро,
и улицы центральной старый ров,
и рот в кривой ухмылке, и дома,
и первый встречный в нем, и я сама.

Когда ты возвращаешься домой, когда ты возвращаешься домой, когда ты возвращаешься домой — мы будем ждать, мы вымоем посуду, мы чистое наденем и цветы, сиреневые-желтые цветы, которые ты любишь, любишь, ты ведь любишь нас? А за любовь не судят.

На речке Волхов сахар колотый белеет храмами в воде. Господь склоняет к чаше голову — он за зиму устал седеть: все было белое да тихое, безтравье — чаю не достать. Господь зажмурится — и стих его лучом польется из креста.

Истина нынче простая: целуй и смейся, не забирай себе лишних людей и лет. В зыбучих песках общей памяти хватит места — за упокой оставшихся на земле.

Давай, давай, не мешкай, выходи, пока звонят колокола в груди и боль еще металлом не застыла. Пока живой, умеющий прощать, запутавшийся в людях и вещах, державший фронт и нападавший с тыла…

Вполне уважаемый господин, приятель старинный мой
так утомился бывать один, что смерть пригласил домой.
Открыл ей двери своим ключом, зажег в коридоре свет:
я не люблю тебя, но при чем здесь чувства, которых нет?

Что взять с собой, когда идешь на свет?
Рюкзак, палатку, теплые носки?
Вот мама говорит: «возьми мозги»,
вот папа: «леску, удочку, крючки»
и друг: «возьми удачу. Лучше две».

Так весной измучен, что жив едва, выпадаешь из времени и контекста, но она говорит тебе: «доставай ту себя, что была из другого теста.

Март обрушил нас в пепел и прах бесконечных сердечных пожаров. То ли шапки горят на ворах, то ли злость исправляют на жалость, души мечутся в поисках средств для спасения собственной шкуры, ретроградный старик во дворе смерти ждёт и задумчиво курит.

Был местом — стал экраном памяти, не город — темный кинозал. Вот здесь мы промолчали в панике, а тут ты лишнего сказал, на этом перекрёстке ссорились, на том — мирились, не простив…

На великом вселенском тренинге обучают известным штукам. Силы тяжести, тока, трения мы легко превращаем в шутку…

И в каждом сне, крадущемся из тени,
И в каждой сцене, сыгранной на бис,
Я слышу эхо наших преступлений,
Я вижу нас, стоящих на коленях
У края пропасти, а может быть, любви.

Безразличие ко всему живому — вот имя ужаса, ненавидеть друг друга, не говорить за ужином,

ни жены, ни мужа, ни человека — нужен ли

человек другому, если душа контужена?

Слепые шли в приют, но не дошли, и в этом правда есть, и соль земли, и тонкий, сладкий запах асфоделий. Вот так тому и быть на самом деле, вот так и есть, о большем не моли.

Март выйдет из леса вечного, и станет предельно ясно нам, что тьма, как сума заплечная, тянула о ней рассказывать, что тысячи слов истории сплетались в года отчаянья…

Почему-то я знаю: он любил меня больше тьмы, уходил за мной от дома, сумы, тюрьмы, сотни раз споткнулся, ни единого не зарекся, занимался мной, и горел за меня, и спекся.

И вот она, красивая, как бес, за хвост поймав и аэроэкспресс, и самолёт, готовящийся к взлету, откидывает кресло у окна, включает shuffle, трогает журнал, но не берет — довольно переплёта.

Дорога начинается не с выезда, не с запертой машины во дворе, дорога — это то, что в сердце вызрело, господь привел или кривая вывезла, дорога не умеет не гореть. 

Мейнстрим опять пестрит местами сил, все тянутся — кого бы ни спросил — как птицы перелетные: южнее. Чужой язык становится важнее, блаженные выходят из такси…

Здесь такое утро занимается, что невольно хочется к нему. Солнечный раскачивая маятник, три вершины прогоняют тьму…

Сложи мне сказку о моем отце — изменнике, безумце, беглеце, скитальце, не дожившем до седин. В каких чертогах он сейчас сидит…

Журналы и спортивный инвентарь, отцовский «Киев», бабушкин янтарь, альбомы и маркшейдерские карты…

А напомни-ка мне, хороший мой, как мы начали, палачами друг другу стали, свечами, плачами, бесконечной проверкой на прочность, железной выдержкой. Расскажи, уходящий к Вечному, как мы выжили?

Я сижу под столом и любуюсь тобой, забывая отчаянно, чей я. Мимо ноги идут, но в одной из минут этот мир спрячет вечность зачем-то.

Разрифмуй ее, пожалуйста, отшепчи, мы друг другу давно конвойные, палачи, следопыты лайков, свидетели лунных фаз…

Марья приходит к травнику — долю свою выпытывать. Сила течет с утра в нее говорами забытыми, присказки золоченые — сводят слова с ума ее, лето ходила черная, а нынче — горит и мается…