Тексты

Если бить колотушкой из заячьей лапки в желтый бубен, висящий в небесном зале, в нижнем городе люди закроют лавки, разойдутся — как им и приказали, в колпаках ночных на своих перинах станут видеть сны о великих тайнах, и тогда мы выйдем — творить витрины, украшать их инеем и цветами…

Мы сегодня всю ночь не гасили огня, чтобы Санта нашёл и тебя, и меня, и наш дом среди прочих похожих домов, и родителей наших, и даже котов.

Исключай себя из города, исключай, 
вот твой мед вересковый, свечи, горячий чай, 
вот твой дом в предгорьях, вот человек поет. 
Все, что ты собирала в городе, — не твое. 

Вагон метро, внучка бабушке говорит:
— Вон вор, и шапка на нем горит, 
а у дяденьки хата с краю, а у тёти бревно в глазу… 
Бабушка шепчет : «Я тебя живую не довезу!» 

Все порывы души упираются в немощь тел.
Ты потом напиши, той ли участи ей хотел, 
ту ли долю ей выбрал, когда раздавал слова,
что пророчил ей, когда ее целовал?

Если бы Оскар и Магнус 
вошли в этот зал, играя Koop Island Blues, 
боюсь, 
первым исчез бы банкет на восемь персон, 
потом — необъятная мать и ее голосящий сын, 
после — девять из десяти снующих по залу официантов 
и четыре источника света. 

Бывает так, что, глядя сквозь стекло 
на линии с иллюзиями улиц, 
на изморозь, на след, что влажный лоб 
стеклу оставил — этому стеклу ли? — 
бывает так, что думаешь о тех, 
кто не имеет места в обозримом 
ни будущем, ни прошлом…

Хули Ли вылезает из-под земли, надевает одно из лиц, пробирается в город, садится у очага, становится всем желанна и дорога. Невзначай за чаем, между мёдом и пирогом, мелочи замечает, осматривается кругом: где тут благополучие, где любовь, лицо становится зеркалом, в нем — любой.

Прикажи своим жестам стать плавными, снам — негромкими, пребывай в настоящем моменте, в себе, в сознании. Дороги, ведущие к пропасти, — не дороги. С нами случалось всякое, только с нами ли?

Они сегодня едут на маяк, они все время едут на маяк, вчера и завтра, девочка моя, здесь происходит таинство событий. Так важно дотянуть до ноября, об этом никому не говорят, ведь счастье в ноябре, и он упрям, но ты сильней, ты научилась быть им.

Когда мы выйдем из Аннекирхе, и станем белым небесным пеплом, когда мы ляжем в ладони детям — лебяжьим пухом, холодным счастьем, скажи мне нежно и тихо-тихо, как ты когда-то на службах пела, что есть и тот, кто за нас в ответе, и тот, кому мы служили частью.

Мне суждено переродиться во всех, кого я раньше знала. Ночь принимает облик птицы, садится в зарево канала, и если ты с моста заметишь огни и тени в донных храмах, не придавай значений этим делам таинственным и странным.

Когда-то мы срывались в эту хмарь, в кармин и охру, малахит, янтарь, в дома Мурузи, во дворцы монархов, в мансардные каморки до утра, в такси, вино, любовь, et cetrа и в сумерках предзимья в первый раз ловили снежных бабочек фонарных.

Бабушка открывает глаза, ежится от утреннего морозца, поднимается — над ней рябина не шелохнется, шаль пуховую достает свою из тумана, улыбается: ну где моя внучка Анна?

Излом Мясницкой, Чистые пруды, привет, Москва, спасибо за труды, за детский мир для заплутавших взрослых. За то, что мы считаемся опять с тобой, с собой, и выходы 3-5 нам нынче по карману и по росту.

Воскресные слепые 6 утра: на вкус — дожди, на ощупь: лес, гора, рассветный призрак бродит по ущелью. Прислушаться — но разве разберёшь, кто ходит там шуршащим сентябрем, безмолвной птицей требуя прощений.

Все, как обычно: вылет, кофе, гейт, почтенный немец с гипсом на ноге — смеется: ох, гранитные ступени. Чириканье китайской ребятни, и дождь слепой, и взлетные огни мигают на границе измерений.

Вот стоят они в центре ярмарки, кутерьмы,
похожи на нас во всем: говорят, как мы,
носят нашу одежду, называются нашими именами. 
Я пытаюсь вспомнить, когда они стали нами.

Корица, нервно крадущаяся по краю кофейной чашки. 
Тростниковый сахар, никогда не идущий в дело. 
Начинать наше утро с кофе — что день вчерашний 
в любовь превращать, как в хлеб превращают Христово тело. 

Питер пристает с дождем к горлу — бесцеремонно, ветрено, то снимает шарф с Невы, то набрасывает, вальсируя. Ты одеваешься потеплее, выходишь голая — верь ему, провоцируй его: красивая.

Она летит в Лиссабон в октябре — разбираться с тайнами, от которых впору бежать за границы сущего. Я умею только следить за ней, обретать ее, вымаливать ей свободных, священных, суженых.

Вечереет на даче, в фарфоровых стенках чай прячет летнее солнце в расплавленном янтаре. Междумирье, мираж, ее 25й час, тайный орден, роза, камень, мальтийский крест.

Варя рисует марево, зарево заоконное, озеро, грозы, зеркало темной воды у пристани. Варя уже не мамина — дикая, потаённая, странница чужеземная, искорка серебристая.

Что там сейчас? Потоп? Неурожай? Возьми билет и просто приезжай — смеяться, плыть: Нева невероятна, на теплоходах пледы и вино, и если мы не виделись давно, то стоит в это лето бросить якорь.

Я хотел бы помочь, только я не бог, богу некогда, он намотал клубок из ошибок, страхов, беды, вины, из сомнений и ран твоих нутряных

Он всегда выходил из истории с продолжением, доставал гитару, вставал у дворцовой паперти, и бегущие мимо меняли свое движение, и садились у ног, и платили словами памяти.

В кондитерскую «Вольф и Беранже» перед дуэлью не идём уже — что отмечать, раз смерть не знает меры? Пересекаем речку, едем в лес, мы исчерпали свой лимит чудес и выбрали дежурить у барьера.

Когда из ничего мы выстроим залив, и сосны, и рассвет, и деревянный дом, и свяжем бечевой наш тихий край земли с победою твоей, с моей былой бедой…

Бунин едет в Пенаты к Репину,
Мины корчит, позы воображает.
Какой портрет из него выйдет верный,
Как его в свете ещё больше зауважают.
Бунин становится то задумчив, то озадачен.
Из залива сосны выходят навстречу дачам.

Под окнами сбербанк, кабак, травмпункт — осмыслить все и выбирать свой путь, не в каждый двор возможно повернуть — решетки закрывают перспективы. Но есть иные правила игры, мосты, кресты, многоуголье крыш. Как водится: чем выше ты сидишь, тем больше шансов и сильнее стимул.