Тексты

Что у тебя в руках, посмотри. Ты видишь, что у тебя в руках? Стебель бамбука, ладонь любимой, толика пустоты?..

Говорят, одиночество — это когда один, когда сам себе раб и сам себе господин, приходишь в пустую квартиру, ложишься, света не потушив…

На расстоянии любовь превращается в сущий ад. Я знаю женщину, у нее есть дом и над домом сад, она забывает о доме на перегонах под скрип рессор. Стучат вагоны, катится колесо…

Я знаю, что будет дальше, судьба права. Мы будем друг друга медленно убивать. Медленно, чтобы было еще больней. Так сдирают повязку с раны, и кровь под ней становится нервным сгустком, пульсирует под рукой…

Есть много законов, мой мальчик, но в джунглях все сводится к одному. Если ты ничего не значишь — уйдешь во тьму, потому что смысл в том, что имеет смысл, остальное — добыча тьмы…

Конверты, как вены, вскрывают легко и быстро. Дай, Господи, днесь покой нам и хлеб насущный. Это письмо — лицензия на убийство. Как, впрочем, и любое из предыдущих…

Нет ничего, кроме этой дороги и нет смысла мечтать о чем-то. Это дорога стала мне домом, она мой ночлег и хлеб. Говорят, она начинается от линии жизни с ладони черта, сидящего на скале…

Я вижу дождь, крадущийся по заливу, по хребтам кораблей, обглоданных временем и водой. Я мог бы сделать тебя счастливой, если бы не смерть, не смерть за секунду до…

Загнанных лошадей пристреливают — расскажи это сыну, которого не было никогда. Расскажи, как в новой реке глубока вода, как легко предавать, если знаешь, что ты сильней. Найди женщину тише шепота и оставайся с ней…

Я ничего не вижу, кроме этого чертова колеса. Вот оно поднимается, где-то под ним леса, благодатные райские кущи, живой ручей. Там я стал бы желанным, лучшим, а здесь — ничей…

И когда-нибудь, черт возьми, мы отправимся в Сан-Франциско. Автостопом. С рюкзаками. В потертых кедах. У нас не спросят имен, мы не будем в списках тех, кто остался в гетто…

Мне пора написать об этом если не роман, то его главу. О людях, с которыми не живу…

Каждую ночь мне снится родной Канзас. Страшила не спас меня и дровосек не спас, и эта дорога из желтого кирпича так мучительно горяча, что хочется закричать…

Мы искали энергию, вышли, а город мертв. Из глубин земли раздается сердитый рев, тяжела вода, но я за нее в ответе. Отпусти меня, друг, возьми, отведи к врачу, я рентгеновский луч, но больше я не хочу…

По берегам вечерами горят костры — беглые греются и проклинают белых. Песни поют о свободе, поют навзрыд, была бы здесь мать, она бы такие пела…

Порт превращается в цирк, в восточный базар и праздник. Моряк, не видевший моря, в воде не тонет. Все, что мы отнимали у Бога, вместилось в фразу, с ней переспал весь город, имен не помнят…

Узнавать своих по крови да по породе, счастье острое припрятывать в голенище. У нее тропа лежит, где народ не ходит, где скот не бродит, где зверь не рыщет…

Это пути познания, это пхова, дорога в Чистую Землю, в поток эфира. Новое лето от Рождества Христова, от сотворенья мира…

А старик бубнит: «Ты зачем живешь?», я сочувствую старику. У меня есть ребенок, обрыв и рожь, я держу его, как могу, мне нельзя уходить, мне нельзя не жить, я прописана у черты…

Говорю тебе, мир, говорю тебе, будет Рим, солнце, льющееся на площадь, балкон под ним. Церковь Санта Мария Маджоре, и мы внутри, и над каждым туристом нимб. Квиринал, Палатин, Капитолий — холмы холмов…

Я сижу в этой башне вечность, а может, час. В черном озере меч и чайки о нем кричат. Нам беречь бы друг друга, радовать, выручать. Где ты, Мио, мой Мио? Сейчас догорит свеча…

С каждой весной становишься все резонней, настойчивей, резче, заходишь к Нему без стука, говоришь: «Объясни, зачем это было — зима без звуков…

Ты горизонт мой, небо моё и сила, темные древние камни, прибоя шум. Я никогда ни о чем тебя не просила. И вот теперь — прошу. Видишь ее, скользящую между строчек, между стволов идущую наугад?..

Сколько в нас еще останется городов, сколько их дорог наш шаг разобьет на рифмы? Я в твоих руках упрямлюсь гитарным грифом, я держусь тебя до дрожи внутри ладов…

Что тебе нужно? Коня, полцарства, царскую дочку, ее подруг? Ты по утрам говоришь мне: «Здравствуй» и начинаешь свою игру. Звонкой свирелью, апрельской трелью, ласковой песней в моем дворце…

Мой хороший, я знаю, мучительно длится оттепель, открывает нам клетки, к солнцу пытаясь вырваться. Если были другие — они умирали до тебя. Если будут другие…

Нет ничего, кроме вечного бега, говорит он, рисуя круг, море впадает все в ту же реку, синица не ест из рук…

Никогда не проси забвения, никогда, не буди этот ветер, спящий среди пустынь…

Это не было в марте, не было нор и кролик в них не нырял, Алиса не распахивала окно навстречу ветру и фонарям, мама не запрещала гулять по крышам, талый снег не топил подвал…

Первый поймет, вторые напишут: наше. Женщина держит весы, над ней пролетает птица…