Тексты

Я мост, соединяющий берега. На одном берегу храм. На другом берегу мир…

О чем говорит мне март, идущий за високосным? Говорит не сходить с ума, не задавать вопросов, говорит, ступай себе мирно своей дорогой, чужого добра не трогай, притворись юродивым, вырядись идиотом…

Ты помнишь меня на горе над заливом, чернеющим где-то внизу? Расколотый надвое танкер небесный теряет тягучую нефть, и всполохи делают это священным, земле предвещая грозу, и кажется, нежность наполнена гневом, и нежностью высушен гнев…

Белый уходит с черным, хотя о чем я. Были ручными, вымерли, одичали. В этом такая чистая обреченность, отчаянье высшей пробы, пути печали…

Опаленный вереск да черный мед у меня внутри. Страх костра твоего набатом в висках стучит…

Каждый пастырь строг, каждый бес строптив, каждый путь лукав. Не успею в срок, не приду простить, не найду лекарств. Открывает дверь, не скрывает ран, не умеет врать…

Вот река моя сочится, снимает швы. Разошелся берег с берегом, выжал боль…

Вспомни: мы были в пустыне, искали путь плакал кимвал звучащий, звенела медь. Пока вы молились, я находил тропу, я возводил вам город среди камней…

Мы сидим на самом краю, пригревшись, мы у Него в руках. Мы бежали через ноябрь к марту и обогнули шар. На двоих у нас есть беспокойный компас и с десяток дорожных карт. У меня — очки и смешная шапка, у тебя — разноцветный шарф…

Весна для выживших. Из выцветших палат, из рукавов больничных коридоров мы тянемся за дозами тепла, слабее слов, прозрачнее стекла, мы покидаем сумрачные норы…

Я ждала ее, она ко мне приходила. Садилась у изголовья, смотрела жадно. Во мне выцветала кровь, вырастали жабры, мне снились донные рыбы и крокодилы,

Так не пойдет. Упрется и не пойдет. Будет стоять упрямо и обреченно, смотреть, как в цветах твоих созревает мед, как этот мед собирают чужие пчелы…

Мне скоро тридцать, мама, давай подумаем, как нам было. Как крепко ты никогда меня не любила, как страшно не скучала и не боялась. Я твоя обреченность, мама, твоя усталость…

Он говорил: «Плыви», и она плыла. В окне было море, черное, как смола, и в этой смоле застывшие корабли видели землю во сне, не узнав земли…

А сила твоя не в том, чтоб меня ломать. И правда твоя не в том, что тебе казалось. Из трех твоих женщин с тобой остается мать, которая никогда тебя не касалась…

Говоря со мной, не слушать другого голоса, обещая мне, не помнить других имен. Вы живете здесь с указанным сроком годности, в каждом прячется до срока и яд, и мед…

И опять ты молчала. А я была, словно Мунк, один обреченный жест, один невозможный крик. Я стояла напротив тебя и думала: почему здесь так холодно, если столько внутри горит?..

Нас накажут покоем, но все повторится опять. Мама даже не знает, во что мы ночами играем…

У нее в глазах зеленеет лес, затаилось озеро в сердце чащи и прохлада тянется по земле, и становится холодом настоящим. И поют русалки, почуяв ночь, и шумят деревья, беду скрывая…

Не ходи за мной, дороги мои молчат. Закрывают ставни вечером старики. Не ходи за мной, не трогай моей руки, я отчаянно строптива и горяча…

Я вернулся с фронта и снова иду на фронт, мои дни не имеют смысла, помимо боя. Наше общее небо — мирное, голубое, палисадник и черемуха у ворот…

Ты пришел в меня, ворота открыв ключом, что принес тебе однажды седой монах. Он сказал тогда, что я — это божий чёлн, что в меня таких как ты достают со дна…

Других учили говорить разноголосые столицы, коварные императрицы и убиенные цари…

Родиться сейчас еще раз — это совсем не страшно, схватками ночь наполнить, выдержать первый бой. И появиться сразу в белой мужской рубашке — чтобы дышало тело, пахнущее тобой…

Когда мое море стынет где-то в чужих руках, когда мои песни кому-то поются всуе, я делаю вид, что не знаю об этом и не понимаю, как рушится равновесие наших судеб…

Эротика рук неподвластна затворам камер, мембранами микрофонов неуловима. И тишина, разомкнутая руками, становится беззащитной и уязвимой…

Ну, давай, ударь меня, что ты медлишь? У тебя от ярости скулы сводит. Парки бросили нить, распускают петли — нынче теплые шарфы не по погоде…

Почему за окном аномальный плюс, а внутри абсолютный ноль? Что меняет точка отсчета, да и есть ли она вообще?

Из чего состоит это все? Из звуков — телефонных звонков да случайных песен. Кроме звуков нет признаков, что друг другу мы важны, что я тебе интересен…

Год подходит к краю со всеми, кто собран в нем. Прыгнет — не прыгнет — гадают внизу зеваки. Белая пыль клубится под фонарем, слепые в ней видят знаки…