Тексты

Сколько вас, решающих, как мне жить, что мне делать, кому присягать на верность? Быть своей, оставаясь среди чужих, стало делом слишком обыкновенным…

Все дьявольски наоборот, и даже дьявол озадачен, поскольку високосный год весь замысел переиначил, и отменен конец времен…

Попытка понять Его замысел безрассудна. Так может, пора успокоиться и поверить?..

«Ты о ней ничего не знаешь», — бормочет разум. Задает вопросы, которым в границах тесно…

Это его жена, у его жены нервы напряжены. Она снимает пальто, обнажает плечи. «Вот, — говорит, — так легче»…

Кто нас пишет, кто нас сводит, из разных стран собирая, как четки, нанизывая на нить? Я слежу за тобой, смотрю, как твоя игра заставляет меня волноваться и говорить…

Понимаешь, нет времени ныть, заставать врасплох самого себя, распластанного без сил…

Они вслушиваются в речи и всматриваются в лица, ходят кругом или чертовым колесом. Они бродят по городу, ищут — в кого б вселиться, чтобы этот кто-то утратил покой и сон…

Люди уходят, и я выключаю свет. Темнота моя заполняет пространство комнат. Так уходят в сумрак или впадают в кому…

Я пишу тебе часто, а что еще остается, если я одинока и ты, говорят, один. Вот мой сын подрастает, однажды он улыбнется и попросит: «Можешь больше не приходить»…

Реки становятся глубже и полноводней, дорога покорно ложится под колесо…

Ты стегай их плетью, пока не порвется плеть — что их кровь тебе, вцепившемуся в поводья? Твои кони научились тебя терпеть, их и смерть твоя теперь стороной обходит…

Сонатой Доницетти оплетать измученные пальцы пианиста, рассеиваться в воздухе, как выстрел, и оседать на бархате листа…

Когда мы просыпаемся с тобой в далеком городе, стоящем на холмах, и за окном темно, и только бой часов напоминает о часах…

Нежность в том, чтобы слушать, как ты ходишь по магазину, выбираешь что-нибудь к ужину, дышишь в трубку, спрашиваешь про мидии или рукколу…

Когда ты входишь в кухню, распахнув сезам халата шелковой прохладой, я замираю, вглядываясь жадно в запретную чужую глубину, я составляю карту бытия с тобой, в тебе…

Испытывая сердце, не забудь, что есть предел любому механизму — пружины, шестеренки, линзы, призмы…

Мне пишут женщины, тягучие, как мед, горчащие осенним разнотравьем, мне пишут женщины, которым ты не равен, и каждая, играючи, возьмет меня в свой плен…

Глухонемые дети, никогда не ведавшие речи, напряженно молчат в сетях, страницах, проводах, пока чужая речь не обожжет их…

Если пишется книга, то я переплет ее, береста, небеленый лен, раскаленный камень…

Я не выдержу долго на голом энтузиазме, неприкрытых чувствах и обнаженных нервах. Я говорю тебе «здравствуй», но в этом «здравствуй» слышится неуверенное «наверно».

А мы уже там, за чертой, чтобы ни говорили о рубежах, как бы нам ни хотелось ужиться и удержаться, мы уже за чертой, и некуда убежать, если шансы и были, теперь не осталось шансов…

Все изменится, изменится неизбежно, и не выдаст ни жаркий выдох, ни резкий жест, если нас представят спящими без одежды на каком-нибудь затерянном этаже…

Много званых, да мало избранных, в этом соль, но она горька. Задевают друг друга избами два беспомощных старика…

Во мне умирали женщины, это было похоже на долгий сон, на часы разлуки, я помнила имена, голоса и руки…

Они спят в пещере, и я берегу их сон. Я берегу их сон. Они малые и большие, но все похожи друг на друга — кареглазы и смуглокожи, их дыханье осыпается, как песок. Они спят в пещере…

Мы друг друга не выбирали, не шли по следу. Нам вручили азбуку Брайля, и мы ослепли…

Все, что есть в обозримом будущем — снято нашим настоящим в режиме нервного напряженья. Я плохой сценарист, и я знаю, что будет дальше…

В августе каждый из нас несносен, каждый наполнен грозой и жаром…

Я бы хотела носить в себе часть тебя. Носить в себе часть тебя. Знаешь, как происходит счастье: однажды утром ты понимаешь: мир — это просто утварь, усталые книжки спят, и игрушки спят, и город, и небо…