Тексты

Пять оргазмов назад мы были едины духом. Два оргазма назад мы стали едва знакомы. Это небо закрепили, оно не рухнет, это слово где-то в горле не встанет комом…

Полуостров выжжен упрямым солнцем, желтой степью выпущен на свободу. Есть немного хлеба, вода в колодце, скоро он вернется, добудет воду. Рядом бродят кони, шуршат травою, на крыльце играют босые дети…

Я хочу быть слабой, рассветной, сонной, в беспокойных пальцах сжимая простынь, становиться нежной и невесомой, вспоминать, как это чертовски просто — отдаваться истово…

Облако алое, словно под ребра Бога солнце мечом вошло обоюдоострым. Древней рекой течет под тобой дорога, ты одинокий, дикий плавучий остров, кем-то оставленный, кем-то забытый, кем-то необретенный…

Ни тела ее, ни миндального молока не делай пределом близости. Плоть слепа. Проси, чтоб она вела тебя, дурака, вела за собой, легко, по своим стопам, по запаху терпкому, по золотому дну…

Состояние неприсутствия равнозначно обнулению чисел, зависимости /как в детстве/ от обещанной встречи…

А теперь скажи мне, что наступает утро без звонков и спешки, совести и приличий, за туманом небо, тихое, как запруда, по нему легко расходится веер птичий.

Я не звала вас, сударь. Не надо паник. И не ищите знаков больших и малых. Вас не пытались вспомнить, поскольку память больше не держит тех, от кого устала…

Десять дней до того, как наступит ночь. Десять дней, задыхаясь от света, город будет биться в агонии слов и нот…

Минута — это тридцать спокойных слов, размеренных, чутких, не сжатых в одно дыханье, долгое эхо всплеска — пока весло, перевернувшись, медленно обсыхает…

Я живу в этой клетке. Живу в этой клетке. В клетке…

Мы составляем маршруты интуитивно, стараясь на картах не оставлять следов. Стрелка на юг указывает строптиво, словно на юге не строили городов, словно на юге тихо и безмятежно…

Через пару дней вернется да не отпустит. Через пару дней сломается и срастется. Это осень нас приводит в такое чувство, без которого сентябрь не удается…

Над перевалом зарево — едешь на запад медленно. Рифмы пришли и замерли, время лениво-летнее…

Ночи приходят в черном ажурном кружеве, звезды сквозь ткань просвечивают, как тело…

Утро крадется медленно, не спеша, свет проникает в ткань, попадает внутрь комнаты, разделенной на первый шаг, на ожиданье шороха…

Он не знает о тех, кто приходит ночью. И, узнав, откроется им едва ли. Ему кажется: я небольшой источник, утоляющий жажду на перевале…

Выдержка коньяка да закалка стали, неумолимость слов, преломленье призмы… Мы друг без друга чувствовать перестали. Это, мой милый хищник, опасный признак. Это начало пытки, начало ломки…

Дождь мой. Мой зимний, острый, упрямый дождь, запертый в городе, клетку его грызущий, дикий мой, хищный мой, так обреченно лгущий, но не умеющий верить в свою же ложь…

Если б ты знал, как устроено это сердце. Ты ничего не знаешь, ты можешь только слышать поверхность кожи…

Это, верно, черт начинает счет, перекрестьем гор разделяя нас. Мы с тобой действительно ни при чем. Двое суток врозь — такова цена…

И все, что происходит, совсем не странно. И то, что не происходит, не странно тоже. Так знают в горах о будущих ураганах…

Так искрит, что взгляд переходит в звук, слышно воздух, дрожащий в тени ресниц, я живу совпаденьями, я живу тем, что каждую ночь происходит с ним…

Давай это будет город. Приморский, южный, в котором начало осени незаметно, в котором свободно, поскольку уже не нужно себе объяснять привязанность к километрам, зависимость от дороги и направлений…

Я все знаю, мой справедливый Бог — от короткой ломки, до адских мук. Я иду, покорная, за тобой, понимая заранее, что к чему…

Я боюсь себе признаваться в этом, но слова принимают твои черты…

Его кочевое племя разбило стан. Ее кочевое племя ушло на юг. Он сросся с седлом за месяцы, он устал, как странники и бездомные устают от вечных скитаний. Его небольшой народ готовился к ночи, сбрую снимал с коней…

«Я убью тебя», — рычит он. Она смеется. У нее браслеты звонки, а ночи жарки, за ее цветастой юбкой весь табор вьется, у нее глаза ребенка, душа цыганки…

Друг мой, ты знаешь, сегодня такие ставки, что не играть опасней, чем проиграться. От рукояти трости и до булавки белого золота, что украшает лацкан…

Нас разделяют мили, но я пишу Вам, поскольку слова не признают пределов. На Елисейских полях, как обычно, шумно, русская речь доносится то и дело…