Стихи

Ночи приходят в черном ажурном кружеве, звезды сквозь ткань просвечивают, как тело…

Утро крадется медленно, не спеша, свет проникает в ткань, попадает внутрь комнаты, разделенной на первый шаг, на ожиданье шороха…

Он не знает о тех, кто приходит ночью. И, узнав, откроется им едва ли. Ему кажется: я небольшой источник, утоляющий жажду на перевале…

Выдержка коньяка да закалка стали, неумолимость слов, преломленье призмы… Мы друг без друга чувствовать перестали. Это, мой милый хищник, опасный признак. Это начало пытки, начало ломки…

Дождь мой. Мой зимний, острый, упрямый дождь, запертый в городе, клетку его грызущий, дикий мой, хищный мой, так обреченно лгущий, но не умеющий верить в свою же ложь…

Если б ты знал, как устроено это сердце. Ты ничего не знаешь, ты можешь только слышать поверхность кожи…

Это, верно, черт начинает счет, перекрестьем гор разделяя нас. Мы с тобой действительно ни при чем. Двое суток врозь — такова цена…

И все, что происходит, совсем не странно. И то, что не происходит, не странно тоже. Так знают в горах о будущих ураганах…

Так искрит, что взгляд переходит в звук, слышно воздух, дрожащий в тени ресниц, я живу совпаденьями, я живу тем, что каждую ночь происходит с ним…

Давай это будет город. Приморский, южный, в котором начало осени незаметно, в котором свободно, поскольку уже не нужно себе объяснять привязанность к километрам, зависимость от дороги и направлений…

Я все знаю, мой справедливый Бог — от короткой ломки, до адских мук. Я иду, покорная, за тобой, понимая заранее, что к чему…

Я боюсь себе признаваться в этом, но слова принимают твои черты…

Его кочевое племя разбило стан. Ее кочевое племя ушло на юг. Он сросся с седлом за месяцы, он устал, как странники и бездомные устают от вечных скитаний. Его небольшой народ готовился к ночи, сбрую снимал с коней…

«Я убью тебя», — рычит он. Она смеется. У нее браслеты звонки, а ночи жарки, за ее цветастой юбкой весь табор вьется, у нее глаза ребенка, душа цыганки…

Друг мой, ты знаешь, сегодня такие ставки, что не играть опасней, чем проиграться. От рукояти трости и до булавки белого золота, что украшает лацкан…

Нас разделяют мили, но я пишу Вам, поскольку слова не признают пределов. На Елисейских полях, как обычно, шумно, русская речь доносится то и дело…

Я иногда не чувствую ничего, кроме усталости. Даже твое инферно, магнитные бури где-то над атмосферой, томление духа и возмущенье вод не вызывают во мне ни имен, ни лиц, ни ощущений причастности…

Он одинок. Как странник или рыбак, ловец человеков, гадающий, что же делать с добытым уловом, с чужим бездыханным телом, с улыбкой, застывающей на губах…

Город встречает тебя дождем — сильным, безумным, сродни потопу, словно на небе освобожден Бог, и его беспокойный топот каплями, брызгами — по стеклу, по тротуарам, бордюрам, крышам…

Что мне мораль твоя, если это медь прозвенела в устах невежды? Да, у меня золотое лето, да, я вхожу в него без одежды, да, я пишу о нем — так, что прочим — праведным, честным, елейно-скользким не отобрать у меня ни строчки…

Это был дракон, и дракон смотрел, как мы входим в воду у диких скал, размывая пределы привычных тел, начинаем молча пересекать эту линию солнца… Ты слышишь звон?

Я чувствую, как караваны идут в песках, как мысли погонщиков плавятся от жары. Я знаю, что ты решил меня отыскать, я слышу твой голос — глухой, как звериный рык, твое нетерпение в воздухе…

Здесь жарко, здесь время течет песком, скрипит на зубах, попадает в поры… Ты держишь меня — раскаленный склон, смирившийся, ставший моей опорой. Песок осыпается, и шаги сливаются с шорохом змей в пустыне…

Я сейчас попробую рассказать тебе, сколько ночью путей открывают избранным. Полумесяц светится указателем над мостами, садами, дворами, избами…

Свет мой, скажи, почему я тебя встречаю там, где закат невидим, но осязаем? Город похож на пагоду, замечаешь? Укрыта земля циновками из сизаля, в мерцающих стеклах, как в озере, карпы кои…

Мне скучно. И это подобно звуку стекла под металлом, тугому скрипу дверей в неизвестное… Дай мне руку. Держи меня крепче…

Я последний военнопленный — безнадежный, невыездной, мой конвой, как живые стены, провожает меня на дно. Мне не больно, давно не больно…

О тебе, пожалуй, не стоит писать ни строчки, потому как в словах обоим ужасно тесно. Поскорее бы время сдвинулось с мертвой точки. Что за точкой — мне доподлинно не известно…

Старшая жрица знает: закон жесток. Храм на холме над Римом от солнца бел. В храме огонь скрывается, как цветок. Я берегу огонь глубоко в себе. Старшая жрица знает: он был здесь. Был…

Слишком яростно, слишком ясно начинаешь по ней скучать. Неслучайная сопричастность обостряется по ночам. Мысли множатся на виденья, поворачиваются вспять. Продолжение совпадений, не дающих спокойно спать…