Стихи

Я хочу тебе сниться — без нелепых предлогов, без замков и паролей, без звонков и советов, я хочу проникать в твои сны понемногу, сквозь закрытые веки согревающим светом…

Все, что в нас остается — невыносимо. Оно не проходит в узкие двери сердца. Дорогая, давай прочувствуем эту зиму. После придет весна, я смогу согреться, выберусь из него, распахну калитку, вырвусь на волю словом твоим, слезами…

Город серый, хмурый, каменный — этот свет от того уже, пожалуй, не отличить… От ее ладони слева остался след. Ты пришел на крышу мира его лечить. Вот у ног твоих не улицы, не дома — кинолента, пыль, царапины на стекле…

Останови меня на полпути к знакомой пропасти… Я помню эти скалы, земную твердь, сведенную оскалом, и шрам обрыва… Видишь, впереди густой туман — в него скользит песок с крутого склона…

Я вхожу в тебя медленно. Медленно, чтобы ты ощутила и влагу гласных, и соль согласных, чтобы, стекая по пальцам, мои черты становились неясными, голос казался красным, а молчание — белым…

Я не хочу ни о чем жалеть. Господи, слышишь, давай запишем это мгновение — милость нищим детям, играющим на земле. Мы беззащитны…

Площадь пола равна двум сплетенным телам…

А вот теперь смотри со стороны и принимай. Уехать бы сейчас… Но легкие уже обожжены теплом ее смертельного луча. Ей пусто здесь, ей не в кого войти, реактор мертв и жители мертвы…

Скажи, о чем ты думаешь сейчас, играя мной с беспечностью ребенка? Один закон — где рвется, там и тонко.

Когда я посадил его в песках, горящая обшивка фюзеляжа стонала так, что я не думал даже, что выберусь… Но знал наверняка: я сделал все. И в этот переплет попал один… Уму непостижимо… Как хорошо, что был без пассажира мой маленький двухместный самолет…

И казалось, что править миром давно привык, перебрал имена, истории, голоса… А теперь вот сидишь у ног ее, как старик возле собственной смерти. Не знаешь, что ей сказать…

Он будет новым. Елочка, гори. Взрывая дождь, гудят автомобили. Нас любят те, кого мы не любили, мы любим тех, о ком не говорим…

Раздели меня, Господи, раздели, на слова, часы, полюса Земли, на зверей и травы, на соль и мед… На него раздели меня. На нее. Проведи экватор во мне — чертой, за которой тот не столкнется с той, чтоб они, волнами о борт звеня, не сливались снова в одну меня…

Декабрь не строит на камне, но из камней, причудливо сложенных, вдруг вырастает сам … И так будет с каждым, оставившим след во мне. И так будет с каждым, о ком я смогу сказать — вот это моё…

Поэзия — демон, стихи — стихия, не Божий дар, а Господень бич. Звуки, пропущенные глухими, подземная сущность земной любви…

Все эти мелочи: непарные стаканы, наклейки, свечи с запахом клубники — обычные копеечные свечи, 12 штук в прозрачной упаковке… Ты знаешь, дорогая, это странно: Бог расставания такой же многоликий, как Бог любви. И откупиться нечем…

Мне кажется, они сошли с ума. И лучший друг, и этот первый встречный. Они живут и думают, что вечны. А я глотаю утренний туман, теряю ключ, бегу на остановку, сажусь к окну и поправляю шарф…

Тот, кто учит меня молчать, погружает меня во тьму. Эта осень мне жмет в плечах. Я, пожалуй, ее сниму.

Ты, сидящий напротив и говорящий мне нараспев, как будто вслух повторяешь гимн, сколько ты взрастил садов, обтесал камней, сколько жизней ты отдал из себя другим?..

Я отныне, навеки и присно дышу тобой. Закрываю молитвослов и встаю с колен. Здесь высокий берег держит ногой прибой, моя хижина лепится боком к твоей скале. Иногда в рукаве пролива ползет паром, словно нить сквозь четки, время продето в дни…

Они забрали мебель, одеяла и даже книги. В пыльных фолиантах с засушенным соцветьем под обложкой, в случайных письмах, заполнявших ящик, они уносят все, что составляло меня… уносят… Господи, анданте!..

Все предсказуемо: снег на старте, просит тепла взамен. Я изменяю рожденным в марте и отдаюсь зиме…

Ноябрь — почти имбирь. Я не люблю имбирь. Я не люблю корицу и сладкий ванильный дух. Я не хочу решать to be или not to be. Я не умею выбрать только одно из двух…

А если вдруг молитвами да постами его спровадит, имя его сведет, то будет жить свободная и пустая, с улыбкой, обжигающей, словно лед…

…И тебе не придется меня держать — ухожу, конвертируя мысли в мили. Я склоняю город по падежам, жаль, учебники звательный отменили. Вот и мечется звуком, лишенным нот, не способным окликнуть тебя при встрече…

Они уходят. Мнутся на пороге и возвращаются, забыв, что не забыли здесь ничего, и комкают в ладонях рецепт, салфетку, угол одеяла, которым я их укрываю снова…

Он сочинял нас, бросив все дела, упрямо в глину вкладывая стилос. Пока я умирала, ты жила, пока ты изменяла, я крестилась…

И была она твоя, у тебя одна, и была дороже хлеба, пьяней вина, не жена тебе, не милая, не сестра, просто кость твоя и суть твоего нутра…

Я умираю каждый вечер, каждый проклятый расползающийся вечер — по швам, по шторам, сумерками, скрипом рассохшихся полов…

А он летает в зобе железных птиц, и цифры, словно зерна, в себе несет, он состоит из писем, звонков, таблиц, переговоров, встреч, суеты столиц, компьютера и галстука. Это все. За этим всем, конечно, двойное дно…