Стихи

Я знаю, ты спишь. Не буду тебя будить. Можно, я просто сяду на край кровати, то есть, на край экрана, но край кровати был бы, конечно, лучше… В моей груди плавится день. Из вязкой его руды я выбираю золото листьев, ноты, рельсы…

Даже если Бог достал тебя из глубин, если он тебя из тысячи выбирал, ты не знаешь смерти, если ты не любил…

Так смешно: ты тут ходишь, ходишь, нет ни места тебе, ни сна, а она лишь глаза отводит, неприступная, как стена, недотрога да несмеяна, все по правилам, по уму, а кто старое вдруг помянет — ну и что ж, поделом тому…

Я часто хожу мимо этого сада — старинного сада с аллеей по кругу, где вензель фамильный вплетает в ограду свои потускневшие медные буквы, где тихо и пусто, где клен, осыпаясь — как будто желая раздвинуть пределы пространства, касается листьями края зонта, словно просит хоть что-нибудь сделать…

Лоб моего океана — в морщинах волн. На берег ложатся пряди его седые. Он стонет у самой хижины, у него надорвано сердце, и скоро оно остынет. Я часто смотрю в это сердце — оно скалой, расколотой надвое, вложено в ребра бухты…

Ты любопытен. И ты опасен. Терпкая тайна пьянит вином. Юноша, тонущий в каждой фразе, тщетно пытаясь нащупать дно, вывести нас — из воды…

Пока ты считаешь дни, я считаю фразы. Осень моя желтолица и узкоглаза, идет во главе орды, забирает разум у каждого, кто встречается на пути…

Норвегия мигрирует, рукой притягивая юг в объятья фьордов, седое небо дремлет над рекой, как старики над клетками кроссвордов, и, кажется, границы мира стерты, а может быть, и мир уже другой…

Ах, если бы… Но все сложнее. Попытки ревности — смешны. Мы просто чувствуем нежнее, чем те, с кем мы обручены…

Листья танцуют над первым льдом, как потерявший реальность дервиш. Не убеждай себя в том, во что ты и сама до конца не веришь, не замечай в себе острых, злых колких иголочек искушенья…

Сквер преломлен в реке — золотом спит на дне. Осень в моей руке. Я отражаюсь в ней. Мимо мостов, дорог, мимо кирпичных стен ветер несет листок на голубом холсте. В призрачной дымке бел город семи холмов…

Кажется, это становится личным. Кажется, это становится сложным. Осень меняет цвета и обличья, прячась в толпе под зонтами прохожих…

Вбирая дрожь в приникшую ладонь, так судорожно рвущуюся к телу, коснуться губ, открывшихся несмело — святилищем с живительной водой, прильнуть и пить — до стона из глубин, до темноты — в зрачках и там, за ними…

Что ж, гладиатор, ты смел и горд, славу поют твоему мечу. Сколько воды утекло с тех пор, как я огнем за любовь плачу…

…И коротко сказать: исключено. Ведь невозможно больше, чем желанно, и все, на чем мы нынче строим планы, лежит на дне и составляет дно…

Рукоять покрепче зажми в ладонь, погрузи звенящую цепь в смолу. Приручи, приручи, приручи огонь, отпусти, отпусти, отпусти стрелу, закружись, закружись, закружись в огне, ускользай, ускользай, ускользай от слов…

Покажи мне такую себя, какой я почти научилась тебя не помнить. Эти байки о том, что любить легко тех, кто нам оказался сегодня ровней, эти сплетни о том, что больные мы исцеляемся необъяснимым чудом — это бред…

Листья льются из вспоротых облаков, словно ветер их прошлое потрошит. Одиночество — это верховный бог в пантеоне кошмаров твоей души. Вот поэтому только в него и верь…

Подо мною молчит пыль, надо мною звенит степь, мой народ у меня был, а теперь не найти стен, оседает курган — в прах, забывается слов вкус… Победивший в бою — прав, не погибший в бою — трус…

Ты обо мне не помнишь. И не должна. Я о тебе не думаю. Я учусь. Но иногда ты яростно мне нужна, чтобы виском прильнуть к твоему плечу…

Заходишь в глаза. Глаза, как хрустальный зал. Такими глазами смотрят на образа. В прожилках ресниц холодная бирюза. Ныряешь в зрачок, и свет остается за тяжелой портьерой… А ты — у нее внутри…

Полем, лесом — лисом к земле прильнуть и разлить слезящуюся росу, прикоснуться к смятому ею льну, целовать надломленный ею сук, виться, биться, маяться по траве, на опушку выбежать — у села и смотреть, как скрипнет за нею дверь…

А знаешь, что-то ведь в этом есть. Так переходят на ближний бой — как будто кто-то придумал месть за все, непрожитое тобой, поставил в связку — глаза в глаза, лицом к лицу — вспоминай и бей…

Всё начинает лететь вверх дном и бродить вином, все начинают ходить конем, и гореть огнем, когда раздается гром, он заходит в дом так, словно это дом обитает в нем…

Островом стану. Или осколком острова. Буду царапать море краями острыми, буду звенеть ручьями, лежать под звездами, ждать Робинзонов или считать суда, буду встречать рассвет голосами птичьими, красить листву зеленым…

Выйди на берег, слышишь? Я покажу тебе, как бесконечность дышит и провожает день, как из песка и пены мандалу шьют ветра… Если ты будешь первым, значит, тебе пора…

Охлажденный август со вкусом вишни — ты его заказала еще в июне. Не звони ей, девочка. Третий лишний…

Они ссорятся. Яростно, по газам, он так зол, что почти отпускает руль, ее косы растрепаны на ветру. Над машиной — солнце. Внутри — гроза. Они бьют безжалостно, их трясет от обид, от тысячи «если бы», под колесами вьется седая пыль, их маршрут называется «вспомнить все»…

— Мама, — говорит Он, — мама, можно я накормлю их? У меня всего пять рыбок, я разделю их, мама, у меня два хлеба, я сделаю так, что хватит всем…

Это замкнутая система, вековой кольцевой маршрут. Половина уходит в тему, остальные безбожно врут, что не в теме, и каждый ищет свою правду среди чужих… Скоро туча пропорет днище о бетонные этажи, будет ливень, и мы спасемся — у экрана, последний ряд…