Тексты

Мне кажется, они сошли с ума. И лучший друг, и этот первый встречный. Они живут и думают, что вечны. А я глотаю утренний туман, теряю ключ, бегу на остановку, сажусь к окну и поправляю шарф…

Тот, кто учит меня молчать, погружает меня во тьму. Эта осень мне жмет в плечах. Я, пожалуй, ее сниму.

Ты, сидящий напротив и говорящий мне нараспев, как будто вслух повторяешь гимн, сколько ты взрастил садов, обтесал камней, сколько жизней ты отдал из себя другим?..

Я отныне, навеки и присно дышу тобой. Закрываю молитвослов и встаю с колен. Здесь высокий берег держит ногой прибой, моя хижина лепится боком к твоей скале. Иногда в рукаве пролива ползет паром, словно нить сквозь четки, время продето в дни…

Они забрали мебель, одеяла и даже книги. В пыльных фолиантах с засушенным соцветьем под обложкой, в случайных письмах, заполнявших ящик, они уносят все, что составляло меня… уносят… Господи, анданте!..

Все предсказуемо: снег на старте, просит тепла взамен. Я изменяю рожденным в марте и отдаюсь зиме…

Ноябрь — почти имбирь. Я не люблю имбирь. Я не люблю корицу и сладкий ванильный дух. Я не хочу решать to be или not to be. Я не умею выбрать только одно из двух…

А если вдруг молитвами да постами его спровадит, имя его сведет, то будет жить свободная и пустая, с улыбкой, обжигающей, словно лед…

…И тебе не придется меня держать — ухожу, конвертируя мысли в мили. Я склоняю город по падежам, жаль, учебники звательный отменили. Вот и мечется звуком, лишенным нот, не способным окликнуть тебя при встрече…

Они уходят. Мнутся на пороге и возвращаются, забыв, что не забыли здесь ничего, и комкают в ладонях рецепт, салфетку, угол одеяла, которым я их укрываю снова…

Он сочинял нас, бросив все дела, упрямо в глину вкладывая стилос. Пока я умирала, ты жила, пока ты изменяла, я крестилась…

И была она твоя, у тебя одна, и была дороже хлеба, пьяней вина, не жена тебе, не милая, не сестра, просто кость твоя и суть твоего нутра…

Я умираю каждый вечер, каждый проклятый расползающийся вечер — по швам, по шторам, сумерками, скрипом рассохшихся полов…

А он летает в зобе железных птиц, и цифры, словно зерна, в себе несет, он состоит из писем, звонков, таблиц, переговоров, встреч, суеты столиц, компьютера и галстука. Это все. За этим всем, конечно, двойное дно…

Расскажи мне про цвет. Расскажи мне, какой он на вкус? Как звучит голубой, как оранжевый мягок на ощупь?..

Я знаю, ты спишь. Не буду тебя будить. Можно, я просто сяду на край кровати, то есть, на край экрана, но край кровати был бы, конечно, лучше… В моей груди плавится день. Из вязкой его руды я выбираю золото листьев, ноты, рельсы…

Даже если Бог достал тебя из глубин, если он тебя из тысячи выбирал, ты не знаешь смерти, если ты не любил…

Так смешно: ты тут ходишь, ходишь, нет ни места тебе, ни сна, а она лишь глаза отводит, неприступная, как стена, недотрога да несмеяна, все по правилам, по уму, а кто старое вдруг помянет — ну и что ж, поделом тому…

Я часто хожу мимо этого сада — старинного сада с аллеей по кругу, где вензель фамильный вплетает в ограду свои потускневшие медные буквы, где тихо и пусто, где клен, осыпаясь — как будто желая раздвинуть пределы пространства, касается листьями края зонта, словно просит хоть что-нибудь сделать…

Лоб моего океана — в морщинах волн. На берег ложатся пряди его седые. Он стонет у самой хижины, у него надорвано сердце, и скоро оно остынет. Я часто смотрю в это сердце — оно скалой, расколотой надвое, вложено в ребра бухты…

Ты любопытен. И ты опасен. Терпкая тайна пьянит вином. Юноша, тонущий в каждой фразе, тщетно пытаясь нащупать дно, вывести нас — из воды…

Пока ты считаешь дни, я считаю фразы. Осень моя желтолица и узкоглаза, идет во главе орды, забирает разум у каждого, кто встречается на пути…

Норвегия мигрирует, рукой притягивая юг в объятья фьордов, седое небо дремлет над рекой, как старики над клетками кроссвордов, и, кажется, границы мира стерты, а может быть, и мир уже другой…

Ах, если бы… Но все сложнее. Попытки ревности — смешны. Мы просто чувствуем нежнее, чем те, с кем мы обручены…

Листья танцуют над первым льдом, как потерявший реальность дервиш. Не убеждай себя в том, во что ты и сама до конца не веришь, не замечай в себе острых, злых колких иголочек искушенья…

Сквер преломлен в реке — золотом спит на дне. Осень в моей руке. Я отражаюсь в ней. Мимо мостов, дорог, мимо кирпичных стен ветер несет листок на голубом холсте. В призрачной дымке бел город семи холмов…

Кажется, это становится личным. Кажется, это становится сложным. Осень меняет цвета и обличья, прячась в толпе под зонтами прохожих…

Вбирая дрожь в приникшую ладонь, так судорожно рвущуюся к телу, коснуться губ, открывшихся несмело — святилищем с живительной водой, прильнуть и пить — до стона из глубин, до темноты — в зрачках и там, за ними…

Что ж, гладиатор, ты смел и горд, славу поют твоему мечу. Сколько воды утекло с тех пор, как я огнем за любовь плачу…

…И коротко сказать: исключено. Ведь невозможно больше, чем желанно, и все, на чем мы нынче строим планы, лежит на дне и составляет дно…